Наверх
Меню
Меню
Интервью
08/06
Борис Егиазарян. "Я против идейной навязчивости, которая обворовывает мир".
in art Борис Егиазарян. Фотография на память. Изобретатель колеса..jpg
in art Борис Егиазарян. Фотография на память. Изобретатель колеса..jpg

Борис Егиазарян. "Я против идейной навязчивости, которая обворовывает мир".

Интервьюэр: Дана Пинчевская, искусствовед

 

Исходный текст этой беседы был записан осенью 2008 года. Небольшая его часть была опубликована в несуществующей больше газете „Форум наций” (http://www.forumn.kiev.ua/2008-11-78/78-07.htm, 11/78 2008); остальное осталось в архиве, поскольку серьезность затронутых моим собеседником тем интеллектуально и стилистически сочеталась разве с крупным аналитическим арт-изданием, каковых уже в тот момент в Украине, кажется, уже не было: все они обслуживали интересы того или иного арт-центра и не были готовы к публикации полемических материалов.

Пользуясь возможностями интернет-публикации, совершенно свободной в том, что касается объема текста, я отнюдь не льщу себя надеждой на то, что обстоятельная полемика семилетней давности заинтересует массового читателя, разбалованного афористичностью твиттер-формата художественных бесед.

Тем не менее, беру на себя смелость познакомить читателей с этим текстом. Затем, чтобы напомнить вам о ключевых и маргинальных интересах украинского художественного пространства довоенных времен. Для того, чтобы каждый из нас мог уточнить для себя разницу между действительно актуальными и решительно надуманными темами для публичного обсуждения (к примеру, если теперь большинству из нас понятно, что актуальная в 2008-м идеологема гламура была нужна для того, чтобы приучить наконец постсоветских провинциалов чаще мыться, то тема дифференциации в совриске и месте, отведенном в нем fine-art, далеко не столь однозначна). Наконец, затем, чтобы напомнить читателю о художнике, чье участие в киевских событиях 2013–2014 гг. не только прославило его на всю страну, но и стало причиной целой серии визитов к врачам, которые пытаются починить последствия полученных на Майдане травм, ― как именно о художнике, чье творчество было и остается и декларативно, и сущностно миротворческим обращением как к миру, так и к каждому его обитателю.

 

 

- Я буду задавать Вам вопросы, которые касаются Вашего творчества, ― вопросы человека, незнакомого ни с Вами лично, ни с армянской культурой, знающего только Ваши произведения, виденные на протяжении многих лет в выставочных залах Киева. Вначале ― несколько формальных вопросов, которые к искусству относятся опосредовано. Вас позиционируют в качестве армянского художника или художника еврейско-армянского…

- (удивленно) Очень интересная новость!

- Борис, как Вы считаете, существует ли национальное искусство?

- Я начну с «еврейско-армянского художника»: если бы это было так, я был бы умнее и талантливее, поскольку смесь армянской и еврейской крови ― по-моему, ураганная смесь. Но в том, что касается меня ― это не так. Но моя жена наполовину еврейка, наполовину украинка, поэтому моя дочь ― умнейшая и талантливейшая девочка, ― была армянкой, украинкой и еврейкой, вот этим я мог гордится; а я чистокровный армянин, чему очень рад. В том, что касается национального искусства, я считаю, что в эпоху contemporary art искусство непременно национально. Это звучит парадоксально; я попробую объяснить. Вопрос не в том, какой национальности художник, но вопрос в том, в какой период и где он живет. В какой этнической, какой культурной среде ― это первое. И второе ― его истоки, его корни, его гены; его философия; его воспитание. Вот эти два компонента дают современное национальное искусство: важны а) корни и б) среда. Я не хочу понимать искусство, которое можно назвать интернациональным или космополитичным.

 

Аветис.  Х. М. 40х40. 2001

- Вы только что восхищались проектом Гнилицкого, на мой взгляд, безупречно интернациональным.

- Хорошо, что ты меня поймала на слове; есть повод объясниться. Если посмотреть творчество Гнилицкого многолетней давности, ― которое я лично очень не любил, ― это было искусство очень талантливого человека, который в 1990-е годы, будучи харьковско-киевским художником, делал вещи совершенно безнациональные. Имхо, его свобода и его декларация его свободы тогда были надуманными, темными и ужасными. Потом Гнилицкий уехал в Германию, где увидел, что тот темный китч, который он делал здесь, этот бунт псевдосвободы Германия и вся Европа давно прошли, зафиксировали в музеях и в частных коллекциях и забыли. Талантливый и умный художник, Гнилицкий должен был искать свой путь; вот тут-то он стал художником, который возвращается к своему таланту, ― который я назвал бы также и национальными. В Германии он становится киевским, украинским художником, творчеству которого свойственна высокая эстетика, тонкая, нежная живопись, характерная для украинской души и украинского интеллекта. Проект, который он сейчас выставил на последнем «Арт-Киеве», ― это живописные полотна, созданные высокоинтеллектуальным человеком и тонким, прежде всего ― украинским художником. Я надеюсь, мы все понимаем, что быть украинским художником не означает быть только украинцем по национальности ― и не означает исключительно фольклорной тематики в живописи.

- Я заметила, что до сих пор Вы называли украинским то, что касается именно Киева.

- Да, именно так; и тот, кто не считает Киев культурным и интеллектуальным центром Украины, пусть первый бросит в меня камень. Возвращаясь к предыдущей теме среды, замечу, что она может вызывать сопротивление, как, скажем, в советское время идеологический прессинг вызывал реакцию отторжения у людей искусства, ― в результате чего были созданы потрясающие произведения искусства. Или наоборот, такой прессинг мог соответствовать убеждениям художника. Без национальной культуры не существует проявлений художника, - я имею в виду культурный пласт, который осознано или неосознанно отражается в его личности и творчестве. Простой пример - Марк Шагал; будучи представителем еврейской культуры, он был погружен в иную культуру, ― в Витебске, в Москве, во Франции. Все эти культурные пласты, соединившись в его творчестве, дали миру феномен Шагала. Это говорит о том, что искусство не космополитично, но национально. Важен стержень, внутренний состав; среда ― это то, что делает упорным и стойким внутреннее содержание человека, как бы его составляющее.

 

Армянская церковь в Каменце Подольском (Украина). Х. М. 60х70. 2007

- Вы все время говорите о других художниках; давайте все-таки поговорим о Вас.

- Я хотел поговорить о хороших художниках; но, если хотите говорить обо мне ― ладно, говоря о культурных контекстах, процитирую Светлану Щербатюк, жену Параджанова. Говоря о моем искусстве, она однажды сказала: по его яркой сильной армянской живописи прошлась бархатная украинская нежность. Для меня это были не простые слова; это действительно во многом объясняет мое искусство.

- Скажите, среда привносит что-то свое в символику художника?

- Да, привносит, и не только в символику. В фактуру; в форму; в оболочку; в одежду; она даже тонко касается его сути, тонко и аккуратно меняет его структуру.

- У Вас никогда не было внутреннего конфликта с вмешательством такого рода? Вы не обращали внимания на символику, которую не хотели бы видеть на территории своего творчества?

- В каком-то смысле я не выхожу из состояния внутреннего конфликта с современным искусством. У меня серьезный конфликт с шароварщиной; с некоторыми модными проявлениями contemporary art. И то, и другое вызывает отвращение: шароварщина ― отсутствием интеллекта, спекуляцией национальными вопросами и псевдонациональностью интересов; те направления, о которых я говорю ― противопоставлением шароварщине, которое заключается в наглости, отсутствием гуманности, тонкости, метафоричности. Эти две крайности очень близки между собой по духу. Но этот конфликт никогда не переходит на конфликт с конкретными личностями. Дело даже не в том, что я мирный человек. Дело в том, что современное киевское общество, при всей его демократичности и свободе слова, как ни странно, общество закрытое. Нет камерной среды для дружеской критики; за пределами светских хроник и презентаций нет «цеховых» изданий, нет мест, где можно было бы сражаться за идеи. Знаете, в Ереване когда-то были две кафешки, ― они назывались «Сквознячок» и «Поплавок». Там за крепким кофе или вином художники обсуждали творческие идеи, которые потом реализовывались в мастерских. Там на суд выносилось все, и не оставалось места никаким сплетням, отчего арт-критика не могла руководить этой творческой жизнью. Я, как художник, здесь, в Киеве, не хочу сражаться и что-то доказывать, объясняя, почему я так живу; мое творчество ― не декларация; моя работа ― это мой образ жизни, я так живу, я так пишу. Но как личность, как современник моих коллег по искусству, по культуре, я бы хотел многое обсудить или отстоять статьями и публикациями. У меня есть идеи, проекты, мысли, которые я хотел бы высказать публично. Но я этого не делаю по личным причинам, ― я оказался неандертальцем: я не умею работать с компьютером. Кроме того, художник во мне ревнует, настаивая на том, чтобы я писал картины. Когда я найду себе способного единомышленника, который способен мои мысли превращать в статьи, тогда начну высказываться публично.

 

Благая весть х.м. 110х135. 1999

- Вы считаете, что художнику необходима агрессивная творческая среда?

- Не обязательно агрессивная. Но среда всегда давала всплески творчества, как было в начале ХХ в. в Париже или в России. Может показаться, что та же история сейчас происходит в Киеве; но, к сожалению, это не так. Тогда было время личного общения; теперь время некой личной дистанции, усиленной телевидением и интернетом. А нужна активная, не агрессивная, но очень активная и в то же время камерная среда. Здесь чувствуется мощный прессинг масс-медиа, ― гламура, светских хроник, который «сгибает» всех, манипулируя общественным сознанием. Камерной, активной среды общения творческих личностей, как таковой, нет, и даже маленькие контакты на открытиях выставок как-то смываются, легко теряются со временем. И это не только потому, что так живет современный мир.

Возьмем в качестве примера Париж, где за деньги не купишь никакой арт-престиж, ― говорят, в Италии можно купить, а в Париже ― нет, поскольку так потеряется престиж ценностей, которые определены строго регламентированы. Париж нам не пример, конечно…

- Жаль; было бы неплохо, ели примером был именно он.

- Идя по городу, ты видишь квартал салонной живописи; потом салонной китчевой живописи; потом квартал дешевой салонной живописи; потом галереи современной живописи; залы contemporary art и т. д. Все это очень интересно ― здесь встречаются работы крайне интересные, менее интересные, вообще высосанные из пальца, но все в целом производит большое впечатление, поскольку регламентирует не только виды и жанры искусства, ― концептуального, философского и так далее; но во всем этом присутствует поиск новой эстетики, и нарушить этот эстетический регламент невозможно. Точно так же там регламентированы кинотеатры, ― от кассового кино и артхауза до порнографических или эротических кинотеатров. В Париже, скажем, есть потрясающий музей эротики от начала времен до наших дней. Та же ситуация с журналами, ― каждый журнал посвящен своему направлению в искусстве. Там нельзя купить один журнал, который пишет обо всех художественных событиях сразу.

 

Восточные принцессы. 70х90, холст, масло

- Когда-то давно, еще будучи студенткой Академии художеств, я увидела Ваши коллажи на живописной поверхности, ― сочетание на холстах разных фактур. Это были первые коллажи, которое мне пришлось видеть на киевских выставках, и они мне очень понравились. Глядя на Ваши картины, я вижу отзвуки творчества Параджанова, Шагала; скажите, каких прошлых и современных художников Вы моли бы назвать среди тех, кто произвел на Вас сильнейшее впечатление?

- Вначале о С. Параджанове. Однажды я взял мастихин, сделал живописную поверхность, прикрепил к ней объемные предметы и назвал все это «Посвящается Параджанову». Это была не живопись и не коллаж в чистом виде; мне хотелось поиграть в Параджанова. Сам Параджанов когда-то увидел Раушенберга, поразился и сделал свои, совершенно неповторимые гениальные коллажи. В том, что касается Шагала, я не скрывал: меня поражал и поражает этот художник. И есть множество художников, о которых я никогда не забываю, которые вообще не ощущаются в моем творчестве. Я восхищался Рембрандтом; Брейгелем…

- Оригиналами?

- Не обязательно; я был очень открытым человеком и мог восхитится плохой советской репродукцией, мне достаточно было увидеть нужный знак. Я с Босхом возился несколько лет, но никакого влияния Босха нет; Брейгель меня до сих пор поражает, но нет никакого влияния Брейгеля. Я могу продолжить этот список.

- Я рассматривала цикл Ваших работ, посвященный душевнобольным, ― это потрясающе. Вы долго увлекались экспрессионизмом?

- Меня потряс «Войцек» Брюхнера, и я поставил, будучи студентом, здесь, в Киеве, спектакль по этому произведению под руководством Игоря Несмеянова, собственно, курсовую работу. Я буквально полгода назад уничтожил эскизы к этой работе, ― ее трагедия, ее тонкое душевное состояние были непереносимыми для меня. Сильная была вещь.

- А творчество какого киевского художника Вам нравится больше других?

- В Киеве могу назвать многих сильных, талантливых художников, творчество которых мне очень нравится. Но я хочу выделить Матвея Вайсберга; на мой взгляд, он много значит в художественной жизни Киева. В отличие от многих из нас, он обладает некой глубинной творческой силой, которую я называю твердыней. Я больше не назову имен, так как не хочу выстраивать систему приоритетов. На киевских выставках я иногда вижу произведения, которые действительно производят сильное впечатление.

 

Царь.2010, коллаж, 15х21

- У Вас не осталось картин экспрессионистского цикла?

- Осталось несколько десятков рисунков из серии «Дома душевнобольных» и два холстика. Много рисунков и живописи сгорело во время пожара.

- В Киеве?

- В Армении. Тогда я переживал действительность так же сосредоточено и активно, как эти больные люди. Я вместе с ними переживал их трагедии, и у меня тоже были обнажены нервы. После этой серии я очень долго приходил в себя, ― действовала эмпатия, я вошел в состояние каждого из них и перенял его на себя. Эти люди очень ждали, чтобы я пришел их рисовать, ― в процессе моей работы им становилось легче, а мне все тяжелее и тяжелее. Поэтому это не просто рисунки.

- По силе воздействия они мне напомнили альбом рисунков придворных карликов Д. Веласкеса.

- Когда я смотрю рисунки великих мастеров, ― Леонардо, Брейгеля, Ван Гога, Пикассо, я понимаю, что черно-белый рисунок, как и черно-белое фото, ― это средство создания и максимального усиления образа. Будучи минималистским средством, монохромная графика владеет силой знака, усиливающего образ. В серии «Психиатрическая больница» тоже есть сила образа жизни и страдания человека. Я сам это выстрадал, и это очень тяжелое событие. Рисунок можно выстрадать, а живопись, наоборот, умиротворяет, ― хотя это тяжелый труд.

- Ваше творчество рождает положительные эмоции, это живопись жизни, живопись радости и покоя. Символика, которую Вы используете, заслуживает определения «вневременной». Вас это избавляет от массы неприятностей, обязательных для художников, которые корреспондируют с объективной действительностью, ― с медиа, о которых вы говорите, ― или нет?

- Я Вам очень благодарен за то, что Вы сказали, ― это формулирует ответ на вопросы, о которых я никогда не думал. Как-то замечательная журналистка Саша Кравченко писала заметку о выставке «Я-Музей» в «Я-галерее», которую завершила так: «Каждый художник делает манифестацию своего «Я». Казалось бы, она гениально определила всю историю искусства, от наскальной живописи до наших дней; но это немножко не так. Есть художники, которые так и делают, творчество которых ― это манифестация, декларация своего «я» в этом отрезке времени. Но есть художники, которые ничего не декларируют, ― они так живут. И переносят жизнь жертвенно, и привносят в этот мир нечто свое ― через «я», но не свое «я». Помните, в искусстве Двуречья есть выдающийся рельеф «Раненая львица», где в профиль изображена львица, пронизанная стрелами? Это сопереживание боли, зафиксированное в гениальном по своей пластике рисунке, которому может позавидовать любой современный художник. Автор этого рельефа не декларировал свое «я», ― он наблюдал действительность и сопереживал ей, и получилось произведение, равного которому я в истории мирового искусства не знаю. Всегда были и будут два типа художников: одни манифестируют свое «я», другие, сопереживая, отражают жизнь так, как ее видят только они. Это выливается и в пластику, и в символику,и в философию, и в то, что мы называем художественной правдой.

Самоопределение человека происходит не только в искусстве, но и в повседневной жизни; существует ответственность перед собственным талантом. Ответственность ― это не философская категории, не концептуальная, но психологическая жизненная необходимость. Я об этом часто не решаюсь думать; но, думаю, каждый художник, будучи наедине с собой, не может не думать об этом. Иногда люди этого не выдерживают, сходят с ума, сводят счеты с жизнью, настолько страшно задумываться об ответственности. Некоторые, наоборот, начинают выпендриваться самым невероятным образом, что не всегда просто назвать искусством. Другие совершенно искренне признают свою немощь перед мирозданием, перед тем, что у них открывается серьезный диалог, и они не могут дать на это ответ, не могут это сформулировать, не могут воссоздать весь мир заново, чтобы это было равно мирозданию, ― и вместе с тем соответствовать требованиям честолюбия, когда художник хочет быть «самым-самым». Это противоречие может стать большой трагедией.

 

Фотография на память. Изобретатель колеса.

- Для Вас это важно?

- Для меня ― нет, я это уже пережил.

- Для Вас важно сравнивать свои произведения с произведениями современников?

- Творческий диалог всегда важен. Каждый человек, живущий в современности, ― современен. Другое дело, что есть художники, которые опережают время. Вопрос в том, каковы критерии оценки современности. Тут очень важно не переврать обществу и себе самому.

- Повторюсь: если не говорить о портретах, Ваше творчество с современностью как бы ничего не связывает. Вы рисуете вневременные образы, пограничные вневременные ситуации, используете архетипическую символику. Некоторые из них похожи на сказки для детей, некоторые на притчи для взрослых. Символику Ваших картин ― «дерево», «рыба», «гранат», «женский силуэт» ― все это можно подробно расшифровать в контексте любой крупной культуры. Отбирая образы таким образом, Вы уходите от диалога с современностью или только воссоздаете собственный внутренний мир?

- Я не ухожу, не прячусь от современности. Я пишу подсознательно; полуподсознательно. Потом я как зритель общаюсь с моими работами. Мне трудно в мастерской в силу этого диалога со своими картинами. Я пишу подсознательно, но корректирую свое творчество после ― как человек и как зритель. Я как человек выступаю за разговор со своими современниками, ― с которыми нужен простой и искренний разговор. Работы моих студенческих лет ― работы бунтаря; я делал совсем другие работы, чем теперь. Я был юн, еще не знал страха и потерь, поэтому мог свободно воспроизводить в своих работах драму личности, драму жизни. Я был молод, меня любили и я любил других, небо было синим, камни ― горячими, и я ничего не боялся.

- Человеку следует бояться?

- Да, конечно, ― Бога надо бояться; потерять любовь и способность любить надо бояться.

- Каким образом это связано с искусством?

- В творческом подходе творческой личности я снова отмечу два типа: или человек задумался и строит Ноев ковчег, или человек строит свою Вавилонскую башню, и это очень серьезно. Я тогда перестал писать драму, когда пережил ее. Не испугался, просто понял, что человеку нужна надежда и свет. Так я стал художником, который думает и пишет иначе. Сейчас, переживая драму, я могу написать радостную, светлую картину, и очень боюсь это потерять.

 

Венчание короля, х.м

- Теперь модно говорить об эстетике общества потребления; о гламуре. Вы противник гламура?

- Нет. Я не моралист, как можно подумать. Все имеет место быть. Но я против идейной навязчивости, которая обворовывает мир. Знаете, в советское время в телепередачах использовался 25-й кадр, в котором размещалась информация о том, в чем нужно убедить людей. Это открылось, и люди интуитивно внутренне поставили этому заслон. В этом смысле я противник прежде всего нечестности. Сейчас нет 25-го кадра, но есть другая форма воздействия на сознание. Масс-медиа проповедуют и навязывают пошлость, уравнивая мир человеческих чувств и ценностей с предметным миром, опошляя и обесценивая творчество, любовь, секс, искусство. Банально указывать в качестве примера Францию, ― и тем не менее: в Париже ты не можешь прийти в галерею, которая называется «Fine Art», и увидеть выставку порно или открыть информационный журнал и наткнуться на него же. В Париже искусство четко регламентировано, каждому проявлению современной культуры отведено собственное место. Тебе не могут подсунуть то, чего ты не ожидаешь; у тебя всегда есть выбор, ― идти в тот квартал, в котором находятся заведения, посвященные порно, или в кварталы салонной живописи или contemporary art.

- Существует ли актуальное искусствоведческое издание в Киеве или за его пределами, которое Вам нравится?

- Я их плохо знаю. Мне импонирует «Аура», которая пытается описывать весь существующий в Украине арт-процесс. Кроме того, у них нет склонности к саморекламе.

- Вернемся к Вашим картинам. Борис, Вы часто используете символику, синхронно встроенную в глубочайших пластах культуры. Скажем, с символом граната в еврейском искусстве связано множество историй: их изображения украшали Иерусалимский Храм и церемониальное серебро восточноевропейских ашкеназов; о благочестивом человеке принято говорить «полон добродетелями, как гранатовое яблоко зернами». Ваша символика для большинства зрителей определяет некую «территорию духовности», которая, на мой взгляд, свидетельствует о том, что вы жестко регламентируете границы собственного художественного мира. Скажите, рано ли сформировался Ваш личный образный ряд, ― львы, рыбы, деревья, Ваши гранаты, ― за пределы которого Вы стараетесь не выходить?

- Не говорите мне «жесткий регламент» ― меня эти слова не касаются, я ничего никогда не регламентирую. Во-первых, гранат ― это очень красиво. Во-вторых, сказочно красиво само гранатовое дерево. В-третьих, в средневековой Армении гранат считался одним из символов церкви. Откуда мой гранат? Он совершенно по-другому родился, до того, как я узнал все остальное, ― Библию, армянское искусство, еврейское искусство и все остальное. В деревне Апаран, где я родился, лучше всего растут только цветущие камни, которыми я всегда восхищался ― остальное неинтересно: овощи, особые сорта яблок. В 50 км от моей деревни, неподалеку от Араратской долины, расположен Эчмиадзин, духовная столица Армении. Моим учителем и другом был проповедник, который забрал меня с собой в католический собой, расположенный в Эчмиадзине. Я был еще мальчиком, учился в 9-м классе, ― и, кстати, только тогда начал рисовать, до девятого класса я был двоечником по рисованию, а тогда начал писать и пишу до сих пор. И вот, впервые в резиденции Католикоса всех армян я тогда впервые увидел потрясающий гранатовый сад, в котором я впервые увидел гранатовое дерево. Это дерево меня поразило: на нем были красные, невероятного цвета цветы; здесь же ― маленькие зеленые гранаты, которые только что стал плодом; здесь же ― большой, но еще не спелый гранат, и тут же ― спелый растрескавшийся гранат, в котором блестят спелые зерна.

 

Восхождение Ильи-пророка. 29х21. 2006

- Так бывает?

- Вот видите, Вы тоже не знаете, как выглядит гранатовое дерево! Да, и все это на одном дереве происходит. В этом же году я поступил в Ереванское художественное училище. Оно располагалось неподалеку от центрального рынка, и мы, юные художники, часто приходили туда покупать фрукты для постановок, ― персики, гранаты, айву, и все это было очень красиво. Те, кто продавали, не хотели брать у нас деньги, ― и говорили, что у них покупал фрукты сам Мартирос Сарьян, и старались отдать нам свои фрукты, потому что гордились тем, что мы именно у них покупали свои натюрморты.

- (улыбаясь) Красивая история. Борис, скажите, откуда львы на Ваших картинах? Вы любите кошек?

- Я не люблю собак, котов и кошек, но очень их жалею. У меня была знакомая, которая своего кота любила больше всех людей, даже больше меня, и с тех пор я котов не люблю. Но я когда-то страшно удивился, когда узнал, что львы имеют отношение к кошачьим; я тогда многого не знал. Хотя я никогда не хотел видеть дома ни кошку, ни собаку, мне всегда хотелось, чтобы дома жил маленький львенок.

 

 У моря, 29х22

- И чтобы он никогда не вырастал… Борис, насколько Ваши львы ― книжные, литературные животные?

- Я когда-то удивился, когда узнал, что в Армении были львы. Она ведь граничит с Ираном, в искусстве которого львы занимают важное место. Один из моих друзей сказал, что львы ушли из Армении в период советской власти. В Армянской мифологии, эпосе и сказках львы занимают важное место. Один из героев армянского эпоса должен был сражаться со львом. Его интересовало одно, ― лев вблизи или издалека убивает человека? У него есть свойство убивать издалека или вблизи? Ему объяснили, что ни одно животное не может издалека растерзать человека, и он сразу успокоился, ― потому что знал, что вблизи сможет его победить. Но есть опасные и львы, и львы, которые не вызывают антипатии, ― помните историю о Данииле, который был во рву, где жили львы, и они его не тронули? Это сложный символ, который можно понимать как ветхозаветный символ силы, царской власти, благородства. У меня есть серия львов ― «Синий лев с царем», «Красный лев с царем»… Этот лев, его царственную кротость, я приписывал Давиду, который, помните, успокаивал Саула своей музыкой. Он был храбрейшим человеком с подлинно царской властью, но царем кротким, который мог танцевать и петь для Бога, как мальчик. Я пытаюсь сказать, что кротость ― самое сильное и самое царское качество мужчины. Кстати, храбрыми бывают именно кроткие, ― я был на войне, я знаю, почему так.

- Я всегда думала, что главный признак силы ― это спокойствие.

- Я бы так не сказал; есть разные типы людей; спокойствие не говорит ни о силе, ни о бессилии. Сила ― это духовное, душевное качество. Я не для оправдания это говорю; конечно, лучше спокойный человек, чем наоборот. Но на войне отчаянные ребята, активные, агрессивные, которые хвастались своей храбростью, в критический момент оказывались трусливыми и слабыми, потому что было очень страшно. А ребята, которые не казались такими наоборот, оказывались смелыми, готовы были рисковать собой. Экстремальные ситуации показывают, на что человек способен. Цельность непоколебима; в чем она заключается? В том, что каждый может ошибиться, упасть, украсть ― в детстве игрушку или вещь, которая ему очень понравилась, во взрослом возрасте. Сила цельности заключается в том, чтобы признаться в этом хотя бы себе; кто способен прощать; кто способен любить нелицемерно. Это не мораль я читаю, ― просто жизнь на этом держится.

 

Девочка с птичкой. 29х21. 2001

- Стыдно, но до сих пор у меня не было никакого представления об армянском искусстве. Теперь, поговорив с Вами, я получила если не знание, то объемное представление о том, что это такое. Природа открытого цвета, символы, переживания Ваших работ, родом именно оттуда. Но Вы, как любой подлинный художник, пропускаете все это сквозь такое количество фильтров, что в Ваших произведениях, ― в этих чудесных студиях белого на белом, например, напоминающих о о позднем периоде Леопольда Готтлиба, ― например, можно узнать Парижскую школу; эти и другие признаки свидетельствуют о живом творческом процессе, о поиске. Как бы Вы отнеслись к утверждению о том, что какие прилагательные к Вам ни применяли бы, «армянский художник», «христианский художник», «киевский художник», ― все это нас самом деле почти не имеет никакого отношения к Вам лично?

- Я был бы очень рад такому ответу. Когда меня называли христианским художником, я возмущался.

- Ограничениям, налагаемым определением?

- Не только. Потому, что я был бы счастлив быть христианским художником, но, к сожалению, это не так. Я очень светский художник: просто я иногда говорю в обычной жизни о святости, об эстетике святости в повседневной светской жизни, где встреча равна жизни, расставание ― смерти, где чистота отношений звучит красиво и необычно. То, что я заявляю, что в жизни есть святость, не равнозначно признанию в том, что я религиозный художник. Точно так же несправедливы, слишком узки и очень меня ограничивают утверждения о том, что я армянский, украинский, или, как ты выразилась, киевский художник. С таким же успехом меня модно назвать художником харьковским, ― потому что в Харькове, где, кстати, потрясающе интересная и живая интеллектуальная среда, как раз недавно открылась моя выставка. Я специально не ограничиваю себя таким образом. Более того, увидев ограничения, тут же ухожу в другую сторону. Я рискую, поскольку хочу оставаться открытым. Мои белые или яркие работы могут уйти в какую угодно другую сторону, я больше всего боюсь обвинений в однообразности.

- Борис, мне очень понравилось небольшое стихотворение в Вашем каталоге. Вы до сих пор занимаетесь поэзией?

- с 1988 по 1991 год я не писал, поскольку был сильной задействован в антисоветском движении, в войне в Карабахе. Три года я не писал; потом, когда волнения улеглись, я решил, что ухожу от всех общественно-политических движений и вернулся в свою мастерскую. Возвращаться к работе было страшно трудно, я около восьми месяцев ничего не мог рисовать. И тогда я начал писать эти небольшие стихотворения.

 

Серия Прринцессы с красным львенком. 21х29. 2007

- Они были опубликованы?

- В Армении ― да, самиздат. Есть переводы на русском, английском и украинском языке. Я уже два года хочу издать маленькую книжечку на украинском в переводах очень хорошей девочки, но никак руки не доходят.

- То есть Вы при помощи поэзии, слова возвращались к живописи?

- Это во многом воспоминания детства.

- Мне когда-то посчастливилось увидеть блокноты Алика Толкачева, ― рисунки, построенные на стихотворениях или цитатах. Вы никогда не совмещали текст и изображение вместе, как это делали московские концептуалисты?

- У меня всегда на столе лежала бумага, и я покрывал ее закорючками. Я никогда не делал зарисовки к своим рассказам, только закорючки, которые у меня когда-то художник Юра Сенченко все время забирал. Когда я делал наброски к своим рассказам или стихам, я диктовал сестре, но ничего не набрасывал: я говорил, она писала. Она иногда говорила мне «В армянском языке такого слова нет», ― и я отвечал «теперь есть», потому что у меня было множество слов, доставшихся мне от бабушки, которая была фантазеркой, и большая половина ее речи не встречалась больше вообще нигде, ни в диалекте села, ни в армянском языке, это были ее слова. Потом оказалось, что и я такой же. И сейчас у меня в общении в Киеве есть множество людей, которые очень на меня обижены, только потому, что я, пытаясь что-то объяснить, чтобы до нее дошло, перевожу с армянского, и потом оказывается, что это редкая чушь, абсурд в русском языке.

Мое собственное армянскоязычное мышление, когда я хочу объяснить свои мысли, шестые, седьмые чувства, иногда непереводимо. Например, в прошлом году студентка режиссера Романа Ширмана решила снять обо мне фильм. Сам Роман на меня произвел прекрасное впечатление, мне его рекомендовал Леонид Финберг, и я согласился. Мы поехали в Армению, и мне представлялось, что я покажу, раскрою в фильме свою Армению; а она меня не послушала и сделала фильм обо мне, и я был очень расстроен. Я понимаю, был замысел, на который были выделены деньги, и т. д. ― и я предложил ей сделать еще один фильм, или хотя бы посмотреть материалы до монтажа, чтобы использовать кадры, фрагменты, что-то свое придумать; она отказалась.

- И наконец: Борис, нас учили, что рисунок препарирует действительность. А живопись?

- Представь себе, что ты ежедневно таскаешь тяжелые булыжники. Так вот, живопись ― это все равно что таскать булыжники под хорошую музыку.

 

 

комментарии
Календарь
22/02

 Мистецька галерея Гері Боумена запрошує на відкриття виставки живопису Людмили Давиденко «В такому живописі присутній фундаментальний метод, що закладений, можливо, в самому явищі ...

22/02

Кураторка Tatiana Kochubinskaya проведе тур залами виставки номінантів премії Future Generation Art Prize 2019, розкаже про представлених художників та їх роботи, а також про історію, яка стоїть за створенням ...

27/02

Ограниченный тираж: в Киеве выставят на продажу редкие литографии Дега, Малевича, Шагала, Кандинского и Пикассо 27 февраля в аукционном доме “Золотое Сечение” (Киев, ул. Первомайского, 4) ...

ФОРМА ОБРАТНОЙ СВЯЗИ
Проверочный код *
Восстановить пароль
Для восстановления пароля введите адрес электронной почты, указанный Вами при регистрации. Вам будет отправлено письмо с дальнейшими рекомендациями.
Если у Вас возникли вопросы, свяжитесь с нами по телефону: 044-331-51-21
Авторизация
Регистрация
* Обязательно для регистрации на ресурсе
** Обязательно для выставления лотов
Пароль должен иметь длину не менее шести знаков; содержать комбинацию как минимум из трех указанных ниже знаков: прописные буквы, строчные буквы, цифры, знаки препинания; не должен содержать имени пользователя или экранного имени.
Проверочный код
правила ресурса *
условия аукциона **