Наверх
Меню
Меню
Интервью
16/08
"Это наша мечта, чтобы уйти в духовное". Гия Миминошвили. Часть 1
m7.jpg
m7.jpg

"Это наша мечта, чтобы уйти в духовное". Гия Миминошвили. Часть 1

После первого знакомства на фестиваля ЦЕглина мы договорились с Гией Миминошвили встретиться в воскресенье в середине дня. Чтобы, как творческие люди, поспать подольше, но и вечер оставить свободным. Удалось реализовать только самую первую часть плана – все выспались, встретились, но дневная встреча заняла и весь вечер. Несколько раз мы вставали, пора, мол, и честь знать. Один раз даже сделали пару неуверенных шагов в сторону двери – но разговор захватывал, темы вытекали одна из другой, а иногда просто выскакивали как грибы после дождя… Расстаться с Гией было просто невозможно – прекрасный рассказчик, мастер, профессионал и, как почти все на Кавказе, – философ в мыслях и словах.

Но обо всем порядку. Мы зашли в небольшую, но очень чистую и уютную мастерскую Гии. Первое, на что упал взгляд – даже не на предметы, грамоты и дипломы Гии, развешенные по стенам, а на чистоту. Это было очень непривычно для керамической мастерской, где всегда много глины, воды, творческого беспорядка… Второе, что также захватил взгляд – полки на стене, полностью забитые литературой, зарисовками, эскизами, книгами, журналами… Мастер, который все время учится, читает, сравнивает, экспериментирует… Немного набила оскомину истина, что успех – это талант на 10% и трудолюбие на оставшиеся 90. В мастерской Гии эти 90 процентов выглядывали из всех углов.

На правах хозяина Гия усадил нас за стол, сам остался стоять.

Вы же знаете, каждый художник считает себя великим. Я постою – буду выше казаться. – Улыбнувшись, добавил: - Но чем он мельче, тем настырнее.

Рассказ о себе Гия внезапно начал со своих первых впечатлений от Украины, первых знакомствах, первых выставках.

 Я попал на один из первых пленеров в постсоветское время, в начале 90-х в Комсомольске. Там огромная дырища в земле, ее даже из космоса видно. Они там металл на пол-мира копают и при них  было керамическое производство. Там мы все перезнакомились и это было очень запоминающееся время. Мы были молодые, свеженькие, сильные. Мэр, который был последнее время в Киеве – Попов, он был мэром этого городишка. Город был удивительным – везде разруха, вы помните это время, 93-й год. Купоны, миллионы у всех, а тут – заезжаешь как в воинскую часть, бордюры везде побелены и все такое. Как какой-то рай социалистический показательный. И люди на редкость культурные, без матов, принимали нас в кабинетах. Говорили вполголоса, с художниками на полуреверансах. Великолепный выставочный зал и это у черта на куличках. Нет, конечно, они плакали, что денег нет, это у них автоматически происходило, но порядок был при этом просто образцовый. Это было как в яму оркестровую попасть, какой-то другой мир – все такие тонкие, изящные, без дурного пафоса. Город показали нам – он был как в американских фильмах: небольшой городок и шериф, который всех знает и молоко по утрам развозит. Это я к чему? Описываю атмосферу, в которой состоялась наша первая встреча керамистов, одна из лучших выставок, которые я когда-либо вообще видел. Не потому что я там участвовал – там было много людей. И Вайсберг, и Московченко. Не было никаких ограничений по паспортам. Там были и скульпторы, и живописцы.

А вот эта идея, работа, что прямо над столом здесь, это оттуда?

 Да, оттуда. Причем предлагали купить, что редко бывает. Я сказал – нет. Потому что она вобрала всю энергетику, что была там. Часть работ там осталась, судьба их неизвестна. Снимали тогда на слайды. Это сейчас любой телефон – полнометражная съемка. Даже если слайды сохранились, это была такая кислота, что без свидетелей на них не разберешь, что изображено. Сколько там цветов – три или пять… Что там на слайде – твоя скульптура или чья-то картина…

 Гия, а к чему у Вас душа больше лежит? Какие настроения?

Все мы, художники, в первую очередь являемся реакцией на что-то. Может быть, где-то я забегаю вперед своего дворника, метров на пять, но в общем мы реагируем. Как – это уже второй вопрос, у каждого свои методы, свои эмоции. Какие-то раздражители попали и ты либо «квитнэшь», либо вянешь, и что-то с тобой происходит. Либо замечтаемся и убежим куда-то там и дальше, чем ты можешь и чем нужно… в силу иррационального, мы выбегаем, планы себе строим. Я бы назвал этот механизм реакцией на раздражители. Солнце встало – нам жарко, много воды – задыхаемся. А художник вообще по своим каким-то психоклиматическим устройствам так устроен. У него еще дождь не пошел, а уже ревматизм душевный… Тем более, он всегда с похмелья, раздражен и раньше чувствует, ему сейчас нальют или нет. По существу, художник больше открыт для каких-то внешних раздражителей.

По сути, я пытаюсь как-то ответить прямо, дать такой прямой ответ. Но при этом постоянно увиливаю.

Что я люблю?.. Вообще процесс как бы, структура этого любления известны – это попадаешь на какую-то тему, волну и тебя, как в детстве, засосала эта пластинка удовольствий и, если у тебя еще что-то получилось и заиграло… пока этот завод не кончится. Поскольку тут еще и навыки нужны, пластинка получается долгоиграющая. Ты не можешь, как на холсте, раз – выплеснул и пошел себе гордиться. Это техника, оно наполовину само тебя делает, наполовину – ты его. Т.е. здесь борьба и сотрудничество, это процесс постоянный. Кто кого больше делает, еще очень большой вопрос. Оно тебя воспитывает своим характером, технологическими какими-то подсказками, трудностями тоже – тормозит, двигает и вовлекает. Тут отношение полов, собственно, проецируется на этот материал. Ну, и другие материалы тоже… графика, например.

Сейчас при всяких электронных делах мы уже воочию видим, как можно трансформировать одно и то же биллион раз и очень оперативно и т.д. Но там ведь тоже есть свои открывали-закрывалки, если чуть-чуть переборщил, удовольствия уже не получишь,  т.е. важна мера, длина волны и т.д. В каждой технике свои нюансы, там, где возможностей миллион, но и ответственностей тоже миллион, потому что это может быть тут же фуфло. Это технологии, ты можешь зачищать, превращать рисунок в фреску, в мозаику, баловаться сколько хочешь, но все посмотрят и скажут: «Это сделал компьютер. А что ты сделал?» И начинается: нет ты, нет я. Возвращаясь к отношениям полов – вроде, сколько веков знают, разрублены две половинки. Меняется образ, внешность… и не иссякает этот взаимный интерес! Она что-то всковырнет, этот что-то топнет и вот оно плещется до бесконечности. Новый день, новые какие-то раздражители…

      

Часто дискутируем на тему творчества, высокого искусства… «Фарфор – искусство! Это техника высочайшая подчас, это золото. Это технология сложнейшая, иногда требуется до 10 повторных обжигов, чтобы создать роспись и т.д.» Только большому мастеру высокой квалификации могут позволить расписывать вазу, например. Потому что стоит задача – не запороть.

Да, это тяжелая работа, поэтому это дорого.

Вот: тяжело и дорого. А где же творчество? В 19-м веке, пока печи были на дровах, нужно было сжечь березовую рощу, чтобы получилась ваза. А если не получилась? Пробовать снова и пилить новую рощу? На мастерах лежала большая ответственность – чтобы не было брака и шло как по писаному. Оно и шло. А где искусство? Искусство не бывает по писаному.

А в керамике несколько иначе. Мастер берет глину…

Фарфор тоже керамика! Керамика – это общее. Я не рассматриваю что-то как пик, фарфор в данном случае.  Пиком чего-то может быть горшок!

Понятно, о чем я… Слова понятны, а о терминах всегда можно договориться! Я как раз про керамистов говорю. В моем представлении творчество керамиста близко с творчеством живописца по свободе творчества, отсутствию страха… Художник просто берет кусок холста, краску, это все недорого, как материал. И начинает пробовать. Не получилось – снял, смял, перегрунтовал и опять в поиск. Если вспомнить Матисса, он в своих интервью говорил, что простота его работ кажущаяся. Он сначала все пишет в классической манере. А потом шаг за шагом убирает все лишнее, все второстепенное. Обнажая саму суть. Он делал до 150 предварительных эскизов для своих работ. А как сделать 150 эскизов в росписи фарфора… Если уже после трех проб роща закончилась…  Керамист делает то же самое – ищет, лепит, сминает, опять лепит, опять сминает… нет страха испортить, нет задачи просто повторить уже пройденное. Пусть даже и на высочайшем уровне.

Это вообще колоссальная тема, прекрасная, как мне кажется, потому как суть всего явления искусства сводится к этим разбирательствам: что есть что. Поиск, само собой, тоже очень многоважен.

Я это к тому, что керамика, как и холст, дают художнику большую свободу. Если у человека есть идея и понимание как это сделать… И, как вы сказали, материал сам подсказывает и ведет тебя… Но это надо понимать, надо чувствовать, надо владеть материалом и технологией… Потому что голая идея… Была идея – человек должен летать как птица. И пятьсот лет еще со времен Ивана Грозного прыгали с колоколен с одним и тем же результатом. А потом пришли братья Райт,  оставили в покое колокольню, а взялись за аэродинамику и поиск формы и материалов. Поэтому когда есть идея, одно дело, когда ты ее на пальцах объясняешь, другое – когда художник выражает ее своим пластическими или иными средствами.  Это всегда не конкретно, это система образов.

- Поэтому, когда разложить эти составляющие – одно без другого не может быть. Но аспект психологический тоже очень увлекательный в арте, как таковом. Определение арт совершенно однозначно гласит: Это то, что не нужно совсем. Я, конечно, немного сгущаю, ужесточаю, но… Им нельзя забивать гвозди, его не съешь и т.д. Это нечто не материалистичное.  Оно выражено может быть в материале, а может быть вербально, в вибрациях музыкальных… Мы отрываемся от материи, это наша мечта, чтобы уйти в духовное… хотя ноги в тепле тоже все хотят иметь. И вот психологический аспект, как мне кажется, заключается в поиске совершенства, как в форме доказательства, что ты мастер, ты делаешь арт. «Ну вот, фарфор и лепестки как живые. Имеют розовый цвет и просвечиваются на солнце». За этим по большому счету стоит страх. Это тоже глобальное понятие, одно из основных понятий. Я имею в виду мотивацию художника. Он оголен и как любой психопат, боится всего: косого взгляда, шушукания за его спиной (он не расслышал, хулят его или хвалят… и вдруг кто-то хихикнул в кулачек). И он уйдет и может выпить ящик водки. Не дослышал или ему что-то показалось… Чтобы не впасть в пропасть, он должен абсолютно объяснить, чтобы вообще никаких сомнений не осталось… «Ах, так это он сделал такие лепестки? Какой мастер… Лепестки как ноготь, прямо на солнце светятся». Это страх, что тебя могут неправильно воспринять. Хихиканье фрейлин каких-то за спиной, которых знать никто не знает и никогда не вспомнит. Это паника пред небытием, если уж так глобально. Почему мы боимся этой улыбки, этого смеха – «а его же не вспомнят. Или его вспомнят, а меня не вспомнят…» Вот, собственно, страх перед исчезновением, он и подталкивает. Лучше я все спалю, сожгу и новое сделаю, но не запорю, не испорчу… Ноготь останется, след в веках. А начну что-то свое делать, вдруг не поймут, вдруг не запомнят?

Если глобально, вот Китай и ты не говоришь о миллиардах китайцев, которые положили косточки на этом деле, а берешь его как одну единицу и говоришь о китайском фарфоре с его вековыми традициями так запросто. В этом всем прекрасно видишь, что не существует вверх-вниз, вправо-влево. Мы в невесомости. Куда нас закружит, так мы и отреагируем.  Кому-то после этих полетов, нервных срывов захочется в андеграунд и рисовать фекалиями (прошу прощения).  Но ведь это тоже вписано в историю искусства. Это и дадаизм, и усы пририсованные. И опять-таки после всех этих страхов вдруг проснулся в тебе ребенок, топнул ножкой и говорит: я не хочу  все эти красоты, я начинаю с чистого листа.

Вот этот стол на выставке, мимо которого не прошел ни один посетитель, ни оставил равнодушным ни одного зрителя. Как зародилась идея?

Во-первых, это не стол. Это хлеб. Очень легко сделал. Это и есть ремесло, есть то техническое, когда ты выпячиваешь из себя – я могу! Вот, я могу и скатерть сделать. Ах… ты можешь скатерть сделать… из керамики. А действительно – и стирать не нужно. Это один из фокусов, чтобы создать «иллюзию», что ты – Мастер! И поэтому у тебя должны купить за 300 долларов какую-то фигню, которым ни гвоздь не забьешь, ни цветы в нее не поставишь.

Но эстетическое удовольствие…

Как по мне, это очень слабое оправдание для ненужных предметов.  Если бы я был какой-то бизнесмен, например, я бы очень критически относился к тому, что называется искусством. Искусство – все, по большому счету. И это не всегда какие-то определенные вещи.

Это Вы объясняете, что стол является связующим звеном…

Я говорю, что для меня это хлеб. Стол связывает меня с гастрономом. Если бы не такие предметы, как стол, я был бы голодный.

Вы это делаете для ремесла?

Да. Без ремесла не было бы всего того, не нужного. Вот вам диалог публики:

- «Сделал какую-то непонятную вещь. А что это? А как это?  Нет, ты посмотри, какой он стол сделал! Ах, так он может!

- Да, смотри, я могу опереться, чашку положить. Так значит, он что-то умеет. Стоит обратить внимание на какие-то другие его предметы».

У Вас есть совместные работы. Почему возникают такие союзы, и как они возникают?

Это как на дне океана – есть краб, и он умеет копать. И рыба – копать она не умеет, но на сверху плавает, все видит. Но ей нужно убежище.

Вот баобаб, растет 300 лет. И раз в год он цветет, причем ночью. И есть такие птички, которые прилетают именно в эту ночь и у них именно такие клювики, которым они могут этой ночью выпить нектар этого цветка и опылить семя. А на следующее утро уже все. И птичка встречается с баобабом. Один раз в год ночью.

С Давидом Шарашидзе Вы уже здесь познакомились?

Это тутошнее.  Есть такое понятие как землячество. Система координат. Здесь все срабатывает не на уровне личностном, а на более глобальном уровне.

                   Гия Миминошвили, Давид Шарашидзе и Олеся Дворак-Галик

Вы говорили, что керамика дает свой эффект, ведет за собой. У японцев свой взгляд, своя религия. Каждая вещь имеет свою душу, синтоизм – все в мире неповторимое и индивидуальное. И живет своей жизнью. Они не ищут образов как таковых, ищут своеобразие каждого предмета, материала, потеков глазури… как материал живет, как он дышит, как течет…

- Вот вернемся к Китаю. Мы опять говорим как о единице, хотя это, конечно, целая цивилизация, которая прошла все стадии. Все народы примерно одного возраста. Это так и никак иначе. Все эти штрих-коды, которые мы придумали, они очень нужны. Это – паспорт всего: свой - чужой, приму - не приму, возьму - не возьму, возможно – не возможно и т.д.  Точно так же все народы прошли этап прочтения среды как живой. «Камень заговорил» и т.д. Язычество… Просто они по каким-то своим специфическим причинам, скажем так, островитянским (это все о Японии) и, может, еще по каким-то причинам – не просто остров, а еще его постоянно болтает… трясет… Они более обостренно все воспринимают, т.е. их психоз, их невроз превышает все остальное. И, например, такая же почти культура Китая – у них не все так шатко, не так закрыто берегами. А те постоянно на кораблике, причем постоянно как бы тонущем.

Когда мы оказываемся в замкнутом пространстве, безусловно, каждый предмет приобретает другую ценность.

Т.е. материал оказывал на Вас какое-то влияние?

Я очень люблю украинское слово «чинники». Оно мне кажется более емким, т.е все чем-то начинено. Вот взять в руки глину… Собственно говоря, с этого момента начинается огромная работа.  Еще никто не разложил, почему возникает это… Мы можем догадываться: потому что я увидел чайную церемонию, а также у кого-то стоит такая чашечка, которая мне очень понравилась. Т.е. миллион каких-то вещей, которые вдруг (а они где-то копились) были где-то… а тут вдруг все это упало и оно все сошлось. Т.е. с одной стороны, это все наша воля – я взял глину, перемесил и решил сделать пиалу. С другой стороны, это куча случайностей, которые копились и потом вдруг вылились. Словил ли я кайф, что я его прокрутил (гончарный круг)? Первая любовь, какая она – горькая, сладкая? С чего все начинается? Как пишется история болезни работы с материалом, который попал тебе в руки? Сам материал, потом восхищение людьми, которые с ним работали – это все первично. Это все наши матричные дела, инстинкты, откуда все идет и почему, собственно говоря, нравится. Я знаю великолепного человека, который мне сказал, что ничего сложного в этом нет. А я взял и поверил… Как этот так – это обжиг, высокие температуры… пальцы можно обжечь. А мне говорят – одень перчатки. Это как введение в некое таинство, инициализация перерождения. Ты был обычным человеком, а тут – всё! «Все, мама, я выхожу замуж! Решение принято внутри. Люблю и все! Кого? Керамику!» - «Ой, доця, зачем же я тебя растила, у тебя руки такие ухоженные, маникюр и т.д. Ты же музыкальное заканчивала». – «Нет, все! Я буду в глине…» Боже мой, в семье горе…Закончила техникум с отличием, а пошла в свинарки…

                    

                          Гия Миминошвили с докладом на выставке в НСК Олимпийский

Все это очень забавно, но примеры этих людей, которые флагманы нашего отрезка времени, они восхищают. Когда человек из, по существу, ничего, сделал очень крутую штуку… При том еще ты знаешь, что этот человек прочитал кучу книг, цитирует литературу, владеет информацией… И это придает какую-то ауру, не в религиозном смысле…Это как ты видишь профессора, на лекциях которого ты не был, но за ним шепот: шу-шу-шу… «профессор… гений…» А тут ты появляешься у него, слушаешь и понимаешь, что он велик, хотя и прост.  А там еще если в каком-то каталоге встречаешь и понимаешь, как он колоссален… Мэтр… его ценят… У тебя мурашки по телу… И ты понимаешь, что это правильный выбор. А когда ты еще какие-то первые неуклюжие горшки принес, то тобой начинают гордиться и понимают, что да – ты не в лайно вступил!

Это все вещи, эта бесконечная восьмерка. Все это взаимосвязано. С одной стороны – мифология, безусловно, которая тут же творится: сжигаются, низвергаются целые цивилизации… А потом вдруг раз – и появился интернет. И все библиотеки бесконечные, припорошенные пылью… Хотя какая это была магия… Этот запах бумаги совершенно особенный… И вдруг – весь мир на ленточке новостей. Керамика – одна из таких очень консервативных техник, с одной стороны. А сейчас, не успел я еще проснуться, смотрю репортаж на Дальнем Востоке, на Байкале. Снимают ребята целые блоки информации и тут же вывешивают фотографии и я знаю, кто и что там делает (выставка на пленере). Тут в Опишне кто, что делает, каждый день снимают, выставляют в сети. Ты можешь  онлайн, по существу, наблюдать на таких расстояниях, где и что делают твои коллеги.

А вот для Вас лично был какой-то мэтр, который повлиял на Ваш выбор? И где вы определились со своим выбором – керамика, скульптура?

Буду откровенен, я поступал в академию на факультет живописи. Начнем с детства, чтобы было понятно. Я рисовал, как и любой ребенок. В детский садик я не ходил, собственно, почему я и начал рисовать. Потому что все, кто ходил в детский садик – рисовать бросили. Я умудрился в самый первый день упасть с какой-то лестницы, разбить себе лоб и больше меня мама в садик не отпускала. Меня комиссовали навсегда! Естественно, родители работали.  Меня нужно было чем-то занять, это было спасением от безделья. Мамы нет, мир черный и я с помощью карандаша пробовал рассказать о своих бедах. Потом детская художественная школа, это то, что я уже хорошо помню. Я помню учительницу, которая там была. Абсолютно точно помню – от обуви до заколки в волосах. Это было в 4-м или 5-м классе, когда я туда поступал. На приеме нужно было нарисовать вазу, примерно 30см. Помню эту вазу, белый лист и заостренный карандаш. Это был все-таки какой-никакой экзамен. До этого я не думал о том, что такое симметрично-асимметрично, тем более, мне не приходилось рисовать белое на белом фоне, поэтому мне очень запомнился этот экзамен. Он не был оценочным, но он был принят – не принят! А мне очень  хотелось в эту школу. Во-первых, когда я увидел эту учительницу, я в нее влюбился. Знаете, как бывает, когда возникает какая-то доверительность к человеку, а она ведь – художник! Возникло чувство, что она твоя вторая мама или что-то в этом роде. И второе – задание, которое меня спантылычило: белая ваза, белая бумага и черный карандаш. Что здесь можно сделать? Для меня это было впервые в жизни.  И мне это запомнилось. Она мне, помню, журчащим таким голосом объяснила что-то такое: «Ты же понимаешь, что посредине проходит линия симметрии и левая и правая сторона одинаковые? Да, детеныш? И горлышко, и тулово вазы соотносятся  и т.д. Знаешь, да?»  Я ей – естественно, да. «Ну, ты рисуй». И вот эта ваза, белая бумага и заостренный карандаш… Я делал этот рисунок, почти не касаясь бумаги. Т.е. очень условно, оно же белое, теней нет, и я создал нечто такое… Она пришла, ахнула. Это у меня запечатлелось. Не помню, что она сказала, но я понял, что принят. Но это я так далеко начал.

Вообще-то я хотел быть художником, значит, живописцем. Но на живописца сдавать было нереально, нереально в принципе. Там даже конкуренции не было как таковой. А на декоративно-прикладное отделение вполне – 8 человек на место. Это было уже по сравнению с живописью: «Заходи, кто хочет!» В первую попытку я не поступил. Мне сказали: «Парень, это не твои рисунки». Это не подлежало обсуждению, второго дня не было и т.д. Мимо прошел человек – вжик, не твое. И ни оправдаться, ни доказать… Пока я все это разложил, а потом было так оскорбительно все это собирать и все это так быстро объявили. Это было все равно, что меня расстрелять! Но – что ни делается, делается к лучшему. На самом деле для меня это было идеально, т.к. потом, пройдя через эту смертельную инициализацию, я обрел кучу совершенно колоссальных друзей, с которыми я познакомился в процессе подготовки к поступлению. Во-первых, я поступил на подготовительное отделение. А там уже все рисунки подписывал ты и твой педагог. Это уже была защита от расстрела, первый этап при поступлении я проходил как бы автоматически. На самом деле, это была первая ступень к поступлению, потому что ты знал всех и вся… Ты уже оказывался в самой академии, самой среде. В принципе, это для каждого института и каждой фирмы очень правильно. Ты знаешь человека, он знает тебя.

Второе, я готовился по языку и литературе. Я ходил к репетиторам, и мне повезло – они оказались очень серьезными людьми. Они выучили меня школьной программе, но под совершенно другим углом. От них я вышел по уши влюбленным в литературу и отчасти хорошо знающим ее.  Они мне дали свои наработанные ключи.

Это культура в целом, это же не техническая грамота.

Да, конечно же. Мне это потом в жизни было совершенно необходимо. Они меня научили, как нужно читать. Это было не формальное общение, это был кружок, когда за столом сидят единомышленники. Да, он – профессор, а я – какой-то абитуриент, но наша «спильна мова» – наша тайна и наш секрет. Они просто приоткрыли мне ее. Я сейчас перепрыгну, когда я сдавал экзамен уже, я все это рассказывал с удовольствием, потому что я знал и любил все это. Там у комиссии приемной была такая система – четверку мог поставить принимающий педагог, а за пятеркой нужно было идти к председателю комиссии. В моем случае так получилось, что я сдавал экзамен, а за моим стулом стал председатель комиссии, опершись на спинку, и слушал меня. Я понял, что вся комиссия кайфует от того, как я, какой-то шалопай, рассказываю о таких нюансах. Главный заулыбался и тут меня вообще понесло. Классно, когда ты чем-то владеешь. Сёрфинг это будет или что-то другое… или каллиграфия. Ты сам начинаешь получать от этого удовольствие.

В керамике литература… это вообще другая сфера, без этого вообще невозможно что-либо развивать. Без истории. Нет таких дисциплин, которые не входят в эту работу. Это не буквально, это не то, что я сам списываю что-нибудь, оно стоит за всем этим, за творчеством. Речь идет о самотребовательности, ты не можешь себе что-то позволить. Ты можешь что-то в подворотне алкашам сказать, выругаться, но в работе – это святое, ты не можешь упасть ниже, чем… Все, что нам дает жизнь, это необходимо. Мы должны вникать и те люди, которые наблюдательны… Чем человека природа вооружила хорошо, память, например, это его дар и он должен это использовать. Отсюда и кайф – его кайф и кайф людей, которые его окружают. Плавает человек, например, красиво – это же удовольствие посмотреть, как он плывет… Я просто барахтаюсь, а он – в своей стихии. Тебе передается чувство элегантности, кто-то пытается быть просто на поверхности, а он – просто в стихии… балуется, играется, радуется. Это тоже самое в литературе или мастера за кругом: вот он крутил, а потом одним движением раз – и срезал… И – ааааааа… И не потому что он технарь, а потому что он радуется.

                                            Продолжение следует...

комментарии
Календарь
14/12

«Полёты во сне и наяву» Проект «Полёты во сне и наяву» это путешествие на ковре-вертолёте сквозь кроличью нору в сказочную Страну Чудес.  Место, в котором нет ...

15/12

NEW BEGINNING. КОЛЛЕКТИВНАЯ ВЫСТАВКА ЖИВОПИСИ И СКУЛЬПТУРЫ 15 декабря SPIVAKOVSKA ART:EGO GALLERY презентует коллективную выставку живописи и скульптуры от украинских художниц NEW BEGINNING. В проекте ...

15/12

15 декабря в 19:00 в Доме кино (ул.Саксагансокго, 6) состоится творческий вечер, посвященный 200-летию со дня рождения гениального художника-мариниста Ивана Айвазовского. Иван Константинович Айвазовский ...

ФОРМА ОБРАТНОЙ СВЯЗИ
Проверочный код *
Восстановить пароль
Для восстановления пароля введите адрес электронной почты, указанный Вами при регистрации. Вам будет отправлено письмо с дальнейшими рекомендациями.
Если у Вас возникли вопросы, свяжитесь с нами по телефону: 044-331-51-21
Авторизация
Регистрация
* Обязательно для регистрации на ресурсе
** Обязательно для выставления лотов
Пароль должен иметь длину не менее шести знаков; содержать комбинацию как минимум из трех указанных ниже знаков: прописные буквы, строчные буквы, цифры, знаки препинания; не должен содержать имени пользователя или экранного имени.
Проверочный код
правила ресурса *
условия аукциона **