Наверх
Меню
Меню
Интервью
20/09
"Это наша мечта, чтобы уйти в духовное". Гия Миминошвили. Часть 2
m12.jpg
m12.jpg

"Это наша мечта, чтобы уйти в духовное". Гия Миминошвили. Часть 2

- Вы поступили на отделение монументалистики?

- Нет, поступал я на скульптуру, там и застрял. Во-первых, там были колоссальные люди. И я понял, что это направление содержит и живопись, и скульптуру, и какие-то тектонические, архитектурные дела и пр. А уже на третьем курсе было разделение на монументальное и утилитарное. Мне тоже там повезло, что я попал в хорошие руки. Вот, например, нам по архитектуре читал лекции главный архитектор города. С одной стороны, чиновник высшего ранга, а с другой стороны – когда у не хватало времени, тогда  он приглашал нас к себе в кабинет в администрации, а у него был огромный кабинет, снимал галстук, закатывал рукава дорогой сорочки – и  он начинал, у него аж щечки румяниться начинали. Он нам глазами буквально объяснял такие элементарные вещи. У него там где-то в столе была захована (он ведь чиновник, но ему хочется что-то делать по специальности, а мы – причина хорошая) китайская тушь, дорогая. И он ее размачивал и отмывочки показывал, короче – кайфовал. Он хорошо нам втер, что такое среда урбанистическая, как организовывать, где наше место там в этой среде, где динамические потоки, где коммуникации, где восток, где запад, как солнце будет падать, где выгодно для прочтения нашей работы. Что такое архитектура – он нам показывал в таком реальном масштабе, в городе, над городом. И как он дрессировал нас, в хорошем смысле: задания он давал конкретные, т.е. те же, что он ставил на бюро. И потом он наши наработки, наши планшеты использовал как оружие на совещаниях. Они там ему что-то, какие-то вещи отшлифованные предлагали, а он им: «А теперь я вам покажу, как нужно работать». Показывал им наши работы и уже им втолковывал, что такое раскрепощенное мышление. Мы были горды, он наполнял нас чувством полноценности, какие мы задачи решаем, чувством, что мы – взрослые.

И атмосфера была в Тбилиси, вот недавно ездил, я лекции какие-то читал. Вспоминали тот дух, который был на кафедре.

Когда Вы попали в украинскую среду, это как-то отличалось?

Да, конечно. Но были какие-то абсолютные стыковки, эта академическая среда везде была одинаковой… Эти замки сходились абсолютно точно.

Гия Миминошвили и Олесь Пошивайло

Сколько Вы учились?

Формально – как во всех институтах. А фактически, художник это та профессия, которой учишься всю жизнь. Ты не можешь просто получить диплом и считаться художником.

После академии я пришел на производство. Там были огромные старые печи, еще николаевских времен. Это было четырехэтажное здание, если считать с топочной в подвале. Огромное здание. Они их однажды затапливали и делали три обжига на трех верхних этажах. И там были лифты между этажами, этот завод был еще периода кузнецовских заводов.

Там были очень старые печники, с которыми мы сдружились. Они меня очень любили, потому что я что-то знал, но интересовался и тем, что знали они. Они многое знали как специалисты и раскрывались передо мной, делились своими секретами. Один там был печник, ему было за 80 лет – старый, огромный (амбал!), около 2 метров, прошел в свое время лагеря. А он был крупнейшим коллекционером по арт-книгам. В Советском Союзе! Ему их привозили отовсюду: какие-то народные актеры, он им их заказывал. И это – печник!

Юлия Островская, Гия Миминошвили и Нелли Исупова

             Определили меня в живописный цех, я должен был заниматься росписью. Там были нормы, планы… Там были люди разных поколений, в том числе и старые люди, которые еще Керенского помнили.  Я был среди них двоечником, хотя они мне руку поставили, роспись пером и т.д.  Но меня это не влекло, тиражные работы. Мне это было не интересно. 

Долго продлился этот период?

Я там пробыл около восьми месяцев. У меня там были хорошие друзья – печники, погрузчики, у которых глаза почти не видели от высоких температур, это на самом деле очень тяжелый труд. Я делал тайком какие-то монументальные работы, которые похоронены там до сих пор где-то на складе. Они мне помогали – по ночам обжигали мои произведения, потом еще до начала смены вынуждены были вынимать эти работы из раскаленной печи и прятать их подальше от глаз. Ради меня они приходили раньше до работы, заходили туда внутрь, одев две фуфайки на голову.

Вы создаете свои работы под какую-то конкретную среду, обстановку,  человека?

Я работаю с архитекторами, это самый удачный вариант, когда есть заказчик, архитектор и я. Тогда есть стилистика, есть рамки, но, в то же время, какая-то свобода. Это, в принципе, то, ради чего меня создавали. Этот робот (показывает на себя) как раз этому обучен. Правда, несколько устаревшая модель (смеется).

В мастерской у мастера - Таисия Браиловская и Гия Миминошвили

Вы создаете и для интерьера, и для ландшафта?

Разницы, в принципе, никакой. Меня вооружили изначально какими-то базовыми знаниями: что такое свет, пространство, перспектива, всему этому научили. А дальше – это чего ты хочешь, как ты хочешь и т.д. Это как ходить тебя научили, а дальше ты сам: и по ступенькам, и бегать, и пешком. Т.е. основные ходы ты знаешь, а остальное – это твои реакции, твое развитие. Вот почему человек сужается, потому что он углубляется.

Влияние американского, европейского искусства – это сглаживает собственный генезис, свой этнос? Вы чувствуете, что Ваше искусство имеет грузинские корни?

Есть и они очень важны. Дело не в руках, не в ногах, не в моде, а в чем-то другом. Я сравниваю – вот найден какой-то черепок до нашей эры, на котором олень буквально процарапан, но это сделано просто умопомрачительно. Как так можно, буквально тремя штрихами? Еще и при этом выразить, что это что-то священное, а не просто зарисовка. Какой-то одной нервной линией. Что он должен был закончить, чтобы знать графику до такой степени? Знать форму, светотень, что такое динамика и т.д. Какую он академию закончил, чтобы так в совершенстве это изобразить? Я сейчас понимаю, что современное, настоящее, живое, иначе говоря, оно всегда вне времени. Материал еще дополнительно создает букет, придает еще шарм и стилистику. Это трогает тебя на камне, эти штрих-коды, формообразование, философия, как вгрызались в песчаник первобытные люди… Вроде бы и функциональные объемы… Но когда ты приходишь как скульптор и смотришь, ты не видишь функций, что здесь надо было аптеку поставить и т.д. Ты видишь контрформы, это твой язык, это твое чувство, которое вот отсюда рождается.  И ты видишь, как он там сидел, этот чувак с долотом и как он ее тесал, скалу эту, как бы выкарбовывал…

Вот этот жук стоит в Египте, скарабей. Ну, невообразимо его никаким инструментом современным сделать! Нет таких инструментов… таких безумных дизайнеров, чтобы такое создать и еще в таком масштабе. Они, эти египтяне, современны еще туда и туда, вперед и назад, на века… Эта линия искусства тянется, может, и сгибается где-то, но не прерывается точно.

Юлия Островская, Олеся Дворак-Галик, Валерия Питенина и Гия Миминошвили

Каким Вы себя считаете скульптором, украинским или грузинским?

Я как-то с Леонидом Богинским сидим, размирковываем. Я ему говорю:  «Вот я уже столько лет живу в Украине, столько не был в Грузии, скорее всего, я уже украинский скульптор». А он мне: «Да ну тебя, ты – махровый грузинский художник!» В чем он увидел мою махровость грузинскую? Эти квадраты и кубики?  Они что – грузинские квадраты и кубики?

Мне кажется, я делаю абсолютно интернациональные, какие-то геометрические вещи. Они не несут никакого этноса. Вот цилиндр – он и в Африке цилиндр! А мои даже коллеги говорят – это грузинский цилиндр! (смеется). Говорят: «Ок – ну, очень грузинский художник». Ну, ладно. Это – карма! Меня это не раздражает, у меня нет задачи – отречься от своих корней. Просто меня удивляет это. Это знаете, как часто бывает, мы разговариваем, а мне говорят: «А ты с акцентом разговариваешь». Три часа проговорили, и до тебя только дошло, что у меня акцент (смеется).

“Гончары” - это была коммерческая организация или скорее творческая тусовка?

Безусловно, это была творческая тусовка. При этом существовал определенный внутренний городской рынок. Плюс еще с Запада постоянно приезжали. Все, кто попадал в Киев, оказывались на Андреевском и заходили в “Гончары” - это была своего рода визитная карточка Киева. Работы там были вкусные и продавались отлично.

С “Гончарами” я довольно давно перестал сотрудничать, это был первый период моей жизни здесь. Сейчас мне намного интереснее заниматься большими работами, монументальным искусством, поэтому я перешел на частные заказы. Мне нравится работать под четкую задачу в связке с архитектором.

Вообще, работа с архитектором – это то, что я называю “осознанным деянием”. Есть определенное архитектурное решение, а значит – есть тема и задача, существует алгоритм, все становится на свои места. Архитектура – это культурные срезы и их пласты, переселенные идеи и их реализация на новом месте, и т.д. – все это собрано в какой-то комплекс методами материала, технологиями его применения. Такое сотворчество – это для меня самый волнительный процесс. Тебе задают тему – постмодерн, что ты еще можешь сказать, тебе дают подсказки, какие-то архитектурные фразы, намеки. Ты же не будешь говорить словами, у тебя свой язык пластики. Никакие эскизы, никакие модели не дают полного представления о конечном результате. И пока последняя деталь не встанет на свое место, ты не получишь полного впечатления о том, как это заиграет, вступит во взаимодействие с пространством. Я к такой работе всегда отношусь с большой ответственностью.

Интересно даже тем, кто уже все видел.

Каждая работа – это новый вызов, новое испытание. До последнего момента что-то лежит на весах и показывает: «Да или нет». Это вещи очень тактичные, твоя работа в любом случае не должна «переговаривать» человека, который будет здесь жить. Но при этом, это должно быть престижно, когда он разговаривает с другим человеком, это должно быть его поддержкой. Тут этой политической октавы очень много, презентабельности дома.

Но со страхом этого нельзя делать. Тут сочетание твоей наглости в работе и рафинированности на выходе. Это всегда очень сложно. Ты чувствуешь тему, цепляешься в нее как бульдог зубами и потом нужно отпустить, чтобы даже следов от зубов не осталось. Твоя внутренняя борьба в процессе работы никому не нужна, ты должен оттуда бесследно исчезнуть.        

А для того, чтобы Ваша работа в итоге не диссонировала с характером заказчика, Вы общаетесь с ним лично?

На том этапе, когда я приступаю к работе, архитектор уже все обозначил. Он не навязывает мне задачу, а помогает понять ее, организовав пространство определенным образом. Он и является “связным” между  мной и заказчиком. Он мне дает сценарий, показывает там, балки на заклепках, открытый залитый бетон, стекла виражные. Показывает, что недоделано, что будет еще. Архитектура – это всегда театр. Я просто воображаю человека, который будет жить в этом пространстве, и у меня нет больше нужды знать, какими духами пользуется жена заказчика или как зовут их собаку.

Очень хорошо, когда тебе оставляют поле. Более того, поступают по-рыцарски и говорят: «делай что хочешь», понимая, что художнику нужно «выбегаться», потому что, если он не выбегался, он следов не оставит. Керамика особо точно чувствует страх, фиксирует атмосферу и эмоции автора. Даже в древнем черепке, который мы находим, в состоянии вычитать настроения автора.

Ваша керамика интерактивна – ее нужно воспринимать тактильно, с ней можно работать как с конструктором. Откуда берутся названия для таких работ?

Это такая, литературная часть. Это иногда просто является ключом к прочтению и так дальше. Например, R-15 – это просто радиус. Я просто даю пароль. Вообще, я предпочитаю, чтобы вы сами их называли, взаимодействуя с ними. Я хочу, чтобы вы трактовали их так, как Вам удобно. Как художник, я не люблю навязывать собственное мнение.

Композиция R-15

Вообще я называю это все контактной скульптурой. Я очень долго, до хрипоты обычно объясняю: “Люди добрые, трогайте руками!”. Нет, боятся. Другое дело – дети, они вообще без тормозов. Им достаточно одного взгляда, чтобы догадаться, какие детали вращаются. На выставке пятилетний мальчуган подбежал, мгновенно, без разговоров сунул руки в отверстия и нашел свои пальчики там внутри. Доли секунды. Это такое счастье, что такие дети вообще бывают!

А эта работа с гранатами тоже ваша? Воспринимается как некий символ Грузии.

Да, это наша с Давидом совместная работа, гранат – его фирменный знак. Но обычно я оперирую другими категориями, например, пропорциями или ахроматичными цветами, фактурой, соотношениями. Иногда счетом, ритмом, текстурой – вот таким вещами.

Мне нравится делать то, чего никогда не делал. Тем более, что керамика ставит вопрос так: ты никогда не знаешь, что получится, пока сам не достанешь из печи и не посмотришь. Смирение: выпускаешь из рук что-то теплое, родное, а получаешь повзрослевшее и чуть ли не чужое. Как правило, в результате получается не совсем то, что ты задумал - влияет погода, настроение, атмосфера, множество факторов.

Все-таки большинство моих скульптур задуманы как монументальные садово-парковые. Здесь, в мастерской, они представлены в миниатюре, но если их увеличить, они будут иметь вокруг себя пространство, воздух, иметь свою волю, работать с архитектурой, которая будет их окружать. То есть, по существу, в своих фантазиях я создаю контексты каких-то пространств, которые я никогда, возможно, не видел. И опять фигура архитектора, зловещая такая, всплывает, как тень отца Гамлета. Он должен мою работу заметить, увеличить, вставить это в 3-D пространство и сказать: «Такая трактовка – да, там восток, тень упадет сюда, да, пожалуй, это драматично. Этот театр тут подходит». Я как мастер со своими образами должен являться инструментом для другого художника, который в другом масштабе работает. У каждого свои функции, у меня какое-то камерное восприятие, а другой художник должен пользоваться этим типом оружия.

Композиция "Ноша". Две большие части композиции довольно неустойчивы и готовы распасться, пока не появляется третья уравновешивающая часть - ребенок.  (По многодетным семьям пока вариантов нет - прим. авт.)

Ваши скульптуры зачастую состоят из отдельных модулей, которые между собой поддерживают определенный баланс. Как Вам удается безошибочно соблюдать такие пропорции?

Это уже опыт. Все на уровне автомата, вы чувствуете массы, объемы. У вас другая задача – когда вы играете на фортепиано, вы не смотрите, на какие клавиши нажимать. Когда ты в хорошей форме, ты гонишь темп, подачу… Ты просто думаешь о теме, ты гонишь и ловишь неуловимое. А цель – создать среду: «она» со второго этажа должна босиком сойти вниз и увидеть лунный свет, упавший в интерьере… Потому что ты художник, ты должен делать театр, образы. И ты проходишь все эти сценарии, как здесь будет происходить действие… Воду вводишь в интерьер посредством стекла… Требуешь, чтобы камень был теплый, технические задачи появляются какие-то… Это безумно интересные вещи, когда и команда подбирается хорошая. Это, как говорится, нужно пропускать через себя – есть вещи универсальные, есть индивидуальные Мы оперируем какими-то образами, но не буквально говорим.

Как Вы отнеслись к обновленному Батуми, там есть театр, сцены, игра?

Как художник я пережил весь спектр эмоций от восхищения до какой-то умеренной критики. Но критика – такое дело. Я ведь все-таки не приложил свою руку к этому делу, ты должен быть или участником этого процесса, как-то рулить... Но если ты этого не делал… Чем дальше, тем  меньше мне хочется какой-то критики. Потому я лучше буду молчать.
Самокритика – другое дело. Не то, чтобы с маузером у виска, но сам перед собой ты должен быть откровенным.

Доклад на фестивале "ЦЕглина".

А если бы у Вас была возможность что-то в городе сделать, как бы Вы организовали это пространство. Есть какие-то идеи?
           Даже здесь, вокруг своей мастерской я организовал пространство как мог. Конструкции добавил, посадил виноград, например, просто хотелось как-то преобразить свою среду. Куда я могу добраться, я все делаю сам.

Всему свое время. Вот Вам пример – украинский архитектор Кричевский, который уехал в Латинскую Америку, потом попал во Францию и там разработал невероятные орнаменты, надеялся, наверное, вернуться в Украину. И каким-то чудом, только в прошлом году, эти орнаменты вернулись в Украину. В прошлом году эти эскизы были выставлены, каждый из этих орнаментов - это не просто определенный стиль, это целая школа. На этих эскизах можно делать дизайн страны просто. Это коды, он оставил нам коды. Его внук передал оригиналы в музей Опошни. На самом деле,  это очень трогательная история, которая говорит о бесконечной вере в человека, в его предназанчение.

                 

                                В мастерской у печки.

Перед Евро-2012 я видел работы студентов Академии, которые делали фирменный стиль для Украины на тему орнаментов Кричевского – от дизайна аэропорта, чемоданов и эскалаторов до билетов и флаеров. Это просто шедевры, представляете, эскалатор с орнаментом и это все движется. Просто уму непостижимо, просто золотые дети. И как вы думаете, хоть один из этих проектов утвердили? Они бы сделали колоссальную вещь, если бы использовали эти работы, а они исполнили – бездоганно, бездоганно абсолютно. Они могли бы создать настоящее оригинальное лицо нашей страны.

Несмотря на то, что у вас такой архитектурный язык, орнаменты Кричевского все равно вам нравятся?

Орнамент – это иное, бесконечное. Орнамент – это целый язык, некое определение чего-либо. Сколько бы мы не использовали волну или меандр, каждый раз это будет о новом. Все в итоге сводится к тому, что мы делаем, и ради чего мы это делаем. Кто-то просто посмотрит и пройдет мимо, а кто-то прочтет эту мысль.

Расскажите, а как рождаются Ваши идеи? Вы сразу зарисовываете их?

Да, вот они все в папках - реализованные и нереализованные. Можно к ним через десяток лет возвращаться, потому что они вдруг стали актуальны для тебя. Над некоторыми вещами думаешь-думаешь, а все равно никак не можешь вспомнить, что там было. Сила художника заключается в том, насколько долго можешь идею вынашивать. Некоторые идеи просто испаряются. Но есть и обратная сторона медали – природа всегда дублирует идею, и лампочку изобретают сразу в нескольких местах одновременно.  Бывает любопытно, когда встречаешь где-то то, что ты считал своей идеей. Сначала обидно, я очень жадный в этом смысле человек, хотелось бы много чего сделать, но спустя какое-то время приходит какое-то смирение и радость, что есть и какие-то другие люди (смеется).

В мастерской

Какие у Вас остались впечатления о фестивале керамики “ЦеГлина”, который состоялся неделю назад?

Мне очень понравилась выставка, понравилось, как было организовано пространство. Все это выглядело так по-европейски – по просторному светлому залу люди прогуливались как по парку. Они гуляли, общались, семьями, с детьми. Можно не спеша побродить, затем вернуться к тому, что понравилось. Поговорить с автором, была прямая связь с публикой, со зрителем. Это было очень стильно, современно, по-европейски. Да и работы, безусловно, очень высокого уровня.
              Каково Вам работать при настоящей политической ситуации в стране?

Даже наблюдая за собой, я замечаю, насколько я стал крепче, что ли. Чего они хотят от нас? Перечеркнуть все, что мы сделали? Да нет, ни за что. Мне наоборот хочется работать как можно больше. Они ведь только и ждут от нас, что мы плюнем, бросим все им в ноги, а они потом возьмут и героически свои это все раздарят. Этого никак нельзя допустить. Это и есть цель. Ради чего люди умирали? Точно не для того, чтобы мы сдались. Как только мы опустим руки, они победят.

Это, безусловно, плохое время, сложное... В ту же секунду  это самое подходящее время для того, чтобы создавать. Очень важно не упустить этот момент, прочертить свою линию. Нужно помнить о своем деле и о том, что в конечном итоге весь этот сыр-бор ради этого. Эти события для того, чтоб напоминать нам, насколько важно то, что мы делаем. Как только мы опустим руки, они победят.

Все нам дано, важно не прогавить этот шанс. В чем ценность, в конце концов? Насколько гроб будет дорогой? Вспомните двадцатые годы прошлого века. Красок не было, куска хлеба не было, ничего вообще не было. А искусство – было! Да такое, что до сих пор мороз по коже! А у нас ведь доступа даже к этому искусству не было. Это на нас только сейчас начинает сыпаться. Имена, имена, имена…Я уже потерял счет этим талантливым молодым художникам 20-х, 30-х. Пока я учился, имена Кандинского и Малевича вообще вслух не произносились. У нас среди коллег были кодовые имена для них. «Квадрат» это пароль был, это секир-башка считай… Абсурдное было время! То есть, быть наркоманом или алкоголиком было куда более приемлемо, чем увлекаться авангардом.

Татьяна Черная и Гия Миминошвили

Книги были буквально на вес золота. Сколько бы я не уверял, что я  не загибаю углы и не пачкаю страницы, этого было мало. Мне говорили, мол, извини, ты хороший парень, но папа не позволяет выносить книги из дому.

К книгам я получил доступ уже в армии. Это было время, когда умер Брежнев и кому-то в голову стукнуло всех этих дармоедов из Консерватории, Художественной академии – в армию. До того, как меня призвали, я уже серьёзно работал на заводе. Зарекомендовал себя уже там как мужчинка – еще не мужчина, но мужчинка. Мог явиться пьяный в семь утра на парад на 7-е ноября, прятали меня... С одной стороны меня журили, а с другой стороны – “Есть у парня характер!” (смеется). Но я разочаровался в работе на производстве, к тому же,  работы мои похоронили. И тут приходит повестка в армию.

В общем, ушел в армию и попал в библиотеку, блин! Я академию закончил, а для военных это, считай, академик. Короче, за полтора года карьеру я сделал ошеломительную, какой там Энди Уорхол! Я в армии в тапочках ходил, замполит за меня любому мог голову отгрызть.
              Библиотека там была нетронутая, хрустящие страницы приходилось ножом разрезать. Было видно, что никогда нога солдата за порог этой библиотеки не ступала. Вся русская литература была передо мной. Там такая бабусечка работала, она сразу поняла что я – ее сын. Тот самый, который у нее когда-то не родился, вот он материализовался. Она мне чаи приносила! А найти меня было невозможно потому, что я сидел в библиотеке. В армии никому в голову не придет искать солдата в библиотеке!

Мы с Андреем, товарищем, всякие приколы делали. Там какая-то танковая часть была. Начальник был Хадырбаев, как сейчас помню. Ну, животное еще то, такой квадрат с золотыми зубами! Просто уникальное существо. Он как бы был человеком, но на самом деле танк настоящий! Он зимой по плацу ходил без шинели – снег таял под его ногами… Мы с Андреем рисовали тогда какой-то плакат с танком, и он спрашивает: “Слушай, а Хадырбаева не хочешь как-то увековечить?”. Отличная идея. Вообще, мы им нравились тем, что знали слово “дизайн” и делали все не просто так, а по-дизайнерски.  Никто не знал, что это, то ли цыгане… Но слово было ругательное: «Тоже мне, дизайнеры…»

 Нарисовали какой-то танк, который взлетает, там все сыпется, разлетается и т.д. – не просто наглядная агитация, а вообще какие-то жуткие рекламные ракурсы.  Ну, из танка высовывалось какое-то подобие Хадырбаева. Это был фурор, во время построения равнение было на нас, ряды, когда все проходили на параде, на нас смотрели: «Хадырбаева чуваки нарисовали»… . Хадырбаеву об этом, естественно, донесли сразу. А полковник, который нас курировал, прилетал из Москвы на вертолете, обращался к нам на Вы, белые перчатки, короче.  Он, когда увидел эту стелу (да, мы это называли не агитационным плакатом, а, например, стелой, ему это тоже было по кайфу), так сдержано улыбнулся, ему наше чувство юмора польстило. А Хадырбаев насупился и сказать ничего уже не мог, потому что начальнику понравилось.

Кино мы смотрели ночью в офицерских ложах. Так киномеханик, гадина, сцены из фильмов с поцелуями и подобные вырезал и себе оставлял, чтоб прокручивать. Монтировал, склеивал и показал как-то нам это попури – ночью, на большом экране.  Мы с Андрюшкой посмотрели, говорим, неплохой фильм вообще получился, но чего-то для контраста не хватает. «А давай, для метафоры, нарежем сцен из гражданки – она его ждет, а он в танке, самолеты…» Можно бы смонтировать со сценами взрывов, танками и т.д. – получится просто дембельский альбом на экране. Представьте, этот механик не поленился и перемонтировал. Почекрыжил все фильмы, которые в часть попадали. Пятнадцатиминутный такой фильм вышел – просто the best, очень впечатляющий! (смеется). Тогда еще не знали слово клипы, но мы его сделали. Вот так и развлекались.

Это, конечно, было прикольно. Мне почему-то всегда везло с обществом - в академии, на заводе, в армии. Жизнь – удивительная штука.

Фото - Евгений Черный и Георгий Браиловский

комментарии

Гия Миминошвили — философ и интересный скульптор, несомненно!

Календарь
14/12

«Полёты во сне и наяву» Проект «Полёты во сне и наяву» это путешествие на ковре-вертолёте сквозь кроличью нору в сказочную Страну Чудес.  Место, в котором нет ...

15/12

NEW BEGINNING. КОЛЛЕКТИВНАЯ ВЫСТАВКА ЖИВОПИСИ И СКУЛЬПТУРЫ 15 декабря SPIVAKOVSKA ART:EGO GALLERY презентует коллективную выставку живописи и скульптуры от украинских художниц NEW BEGINNING. В проекте ...

15/12

15 декабря в 19:00 в Доме кино (ул.Саксагансокго, 6) состоится творческий вечер, посвященный 200-летию со дня рождения гениального художника-мариниста Ивана Айвазовского. Иван Константинович Айвазовский ...

ФОРМА ОБРАТНОЙ СВЯЗИ
Проверочный код *
Восстановить пароль
Для восстановления пароля введите адрес электронной почты, указанный Вами при регистрации. Вам будет отправлено письмо с дальнейшими рекомендациями.
Если у Вас возникли вопросы, свяжитесь с нами по телефону: 044-331-51-21
Авторизация
Регистрация
* Обязательно для регистрации на ресурсе
** Обязательно для выставления лотов
Пароль должен иметь длину не менее шести знаков; содержать комбинацию как минимум из трех указанных ниже знаков: прописные буквы, строчные буквы, цифры, знаки препинания; не должен содержать имени пользователя или экранного имени.
Проверочный код
правила ресурса *
условия аукциона **