Наверх
Меню
Меню
Интервью
04/10
Матвей Вайсберг - гуманист и просветитель
живопись 1.jpg
живопись 1.jpg

Матвей Вайсберг - гуманист и просветитель

Тема встречи с Матвеем Вайсбергом лежала на поверхности – недавняя выставка в Берлине и почти сразу, через неделю, открытие выставки в Лондоне в Украинском доме.  По законам жанра, сразу пора начинать с «это грандиозное событие… Ваши впечатления»… Это все правда. Это все было. И обсудили. Но до этого списались с Матвеем на ФБ, что позже созвонимся и уточним время. Звоним – а дозвониться не получается. И тут же звонок от Матвея: «Извините, был отключен звонок, сейчас начну обзванивать всех звонивших». Еще пару каких-то фраз, договорились о встрече. И вот какие-то нотки в голосе Матвея – чувствуется, что ему неудобно за пропущенный звонок, есть какое-то чувство человеческой неловкости.

Не знаю, совершенно неосознанно, на каком-то подкорковом уровне возник образ Саши Пушкина. Наверное, это мнение дилетанта, но, сравнивая, например, Державина и Пушкина, очевидно, что это два совершенно разных поэта. Но не это для меня самое важное  - люблю Пушкина в первую очередь как человека, его поэзия в этом смысле для меня вторична.

И все почти четыре часа беседы просто подтвердили: большим мастером может быть только хороший человек. Не могут картины или стихи недоброго, неумного человека нести в себе свет искусства. Самое примечательное заключается в том, что в процессе беседы Матвей сам затронул тему отношения к художнику как к человеку, определение той черты, до которой ты еще готов воспринимать или не воспринимать что-то в мастере.      

Матвей Вайсберг  с лёгкостью оперирует самыми сложными понятиями и не боится открыто высказывать своё мнение. При этом он не подавляет своим мнением, а просто добавляет изящные штрихи в неторопливую беседу. Буквально с порога Матвей настолько легко и элегантно начал разговор с нескольких непростых с точки зрения восприятия фраз, что мы немного растерялись.



По этому поводу вспомнилось интервью Буша-старшего, когда у него после посещения научной обсерватории попросили высказать своё мнение о увиденном и услышанном: "Последнее, что я понял, было слово "здравствуйте".

Обсерваторные книжки я как раз читаю.

Мне всегда казалось, что много читают дети, которые не ходят в садик и подолгу бывают дома.

Я, действительно, часто учился на дому. У нас была очень большая библиотека. Собственно говоря, это было самое ценное в квартире, так как кроме книг не было ничего ценного. Когда приходила бабушка, она говорила: " Митя, ты опять рылся во втором ряду!" Я всегда считал, что там спрятано самое интересное. Помню, за один день прочитал "Повесть о жизни" Паустовского. А потом было так, что я в один день прочитал "Фауста", "Гамлета" и зачем-то "Евгения Онегина". До сих пор не пойму, как оно у меня всё не перемешалось. Я, правда, потом все эти произведения перечитывал.

Какие у Вас впечатления от Берлина и Лондона? Интересно сравнение, наверное, публика разная?

Сложно судить, так как формат выставок был разный. В Берлине — это была скорее уличная акция, помимо того, что мы туда привезли большую выставку в Музей Стены. Там в Музее в среднем в день проходит 2 500 человек. На самой выставке я был представлен  одной работой, сделанной на Арт Майдане. Это был ещё "романтический" Майдан — без шин и слезоточивого газа. А также мне дали блок стены прямо на улице, который я разрисовал.

Потом появились российские тролли, которые пришли с плакатами про украинскую хунту. Фоменко Сергей (Фома) из группы "Мандры" с ними общался. По тому, что я услышал, можно сделать вывод, что, кроме языка, у нас нет никаких точек соприкосновения.



Майдан и Ваша выставка были раздражителем для них?

Да, конечно! Я не думаю, что они пришли посмотреть только на мою акцию. Там я взял за основу 7 дней: зарождение растений и далее последовательно, как это было в библейской традиции, заканчивая человеком. Так как у меня там шар, то в нём появились цвета украинского флага. Я хотел это сделать не явно, не в плакатном смысле. Это рождение страны, рождение мира, мне показалось это уместным. Как продолжение акции, я взял фломастер и расписался, а затем дал фломастер для росписи остальным (как это было на Майдане). Кроме того, если будете в Берлине, распишитесь тоже. Это будет в качестве продолжения акции.

Молодчина пани Хиндель Брандт — директриса, она же и хозяйка этого музея   Берлинской Стены. Для бывшего директора (его уже нет) Украина была частью территории России, Хиндель Брандт его переубеждала. У них в музее есть комната, посвящённая Стусу – у нас нет, а там есть. Музей огромный, это практически целый квартал в центре Берлина.

Чувствовалась ли поддержка людей?

Те, кто пришёл, они, безусловно, поддерживают. Но мне сказали, что Берлин более пророссийский город. Там Газпром пророс прочно. Это всё вопрос денег России. Вот Мюнхен, так исторически сложилось — он более проукраинский.

Берлин, как и Лондон, производит ошеломляющее впечатление. Это очень богатый город. До этого года я был в Берлине в 1990 году, когда там рушили Стену (сразу после того, как её разрушили). Мы тогда ехали на выставку в Швецию. Я думаю, что у нынешней выставки будет продолжение.

Европейцы воспринимают происходящее у нас как кошмар в цивилизованном мире, как борьбу за европейские ценности, или для них это просто любопытно?

Я думаю, что в целом, они нам сочувствуют, я не могу судить обо всех. Те, кто к нам пришли, они все — за нас, они настроены благожелательно. Насколько близко к сердцу они это принимают — сложно сказать. Это надо общаться непосредственно с людьми. Я там общался с одним журналистом, он в своё время брал интервью у Ельцина, Путина. У них в семье разлом.  Он — проукраинский, а жена-россиянка  — за Россию. Вдруг! Никогда не интересовалась политикой, а тут — Крым наш... Что там у них внутри включается при слове «Крым»  - мне сложно объяснить.

После выставки в Берлине почти сразу последовала выставка в Лондоне. "Стену" повезли в Лондон заранее, в Берлине я был без неё. Все было организовано МИДом, это было впервые, приятно и неожиданно, они сами это инициировали. Очень помогало Посольство Украины в Германии.

Я там много ходил по музеям: "National Gallery", галерея Тайт и другим, при этом очень быстро бегаю по галереям, чем раздражаю свою жену (смеётся). Сразу у меня происходит фотофиксация, а потом я точечно возвращаюсь в те места, которые я для себя зафиксировал для более подробного осмотра.

В Лондоне я себя чувствовал в безопасности. Там уже была моя "Стена". Как говорил Пикассо: "Всегда очень опасно начинать новую картину". Когда я ехал в Берлин, я не знал, что я там нарисую, определился уже к началу работы. Я работаю без эскизов уже лет 30, не вижу в этом смысла.

В первый день в Украинском Клубе заготовили плоскость под живопись — два квадрата 1,2 на 1,2. Решил сделать римейк самого себя, нарисовал один из наиболее трагических фрагментов своей стены  с кусочком флага Украины.

 Я счастлив, что Майдан был в моей жизни. Я очень люблю свой город. После всех этих событий я его люблю ещё больше, но иначе. Глядя на этих людей, вспоминаю, как они воевали, как они строили баррикады, как женщины били эту плитку для укреплений. Омельченко там, наверное, содрогался при виде всего этого. Он и сам, наверное, не осознавал, сколько он для этой революции сделал, благодаря своей плитке. (Смеётся).
События такого масштаба и содержания совершаются раз в сто лет.



Мне казалось, что после революции 2004 года последует разочарование и не верилось, что может произойти что-то глобальное.

Для меня 2004 год не был разочарованием. Я понимал, что будет продолжение. Ничто даром не прошло. Выросло поколение смелых людей. Это было преодоление. В эпоху нашей информационной свободы главное — уметь эту информацию извлекать и знать, как с ней обращаться. Уметь сопоставлять факты.

В процесс общения наши оппоненты  входят с "закрытыми шлюзами". Любые наши объяснения и логика не работают.

Я не могу понять, как люди, которые сами когда-то подвергались каким-то унижениям, могут нас "учить" чему-то...
Я вспоминаю Эренбурга, когда ему в Америке было стыдно, что он не негр. Человек должен себя чувствовать наиболее уязвимой частью общества, а не частью большинства. Я считаю, что это единственно верная позиция интеллигенции.
Меня мучает вопрос крымских татар, их передали в каком-то смысле.
Можно рассуждать — вынужденность ситуации, невозможность воевать и т.д. Но по факту — это всё-таки предательство по отношению к ним. Оставили их один на один...



Вы публичный человек, у Вас много знакомых и среди россиян, и на Востоке страны. Откололась ли от Вас часть знакомых, в связи с Майданом?

Откололось гораздо меньше, чем прибавилось. У меня до начала событий на Facebook было около 1 500 друзей, а сейчас около 5 000! Конечно, откололась какая-то часть, некоторые даже болезненно. Вот мой приятель, который живёт в Сантьяго де Чили. Первое, что он спросил: "Фашистское восстание?" Он это сравнивал с фашистским восстанием! Это получается, что Лёня Комский, Валерка Соболев, я — мы все фашистское восстание?.. Он нашёл какого-то ветерана, который говорит, что вот мы бросали коктейли Молотова в фашистов, а вы в кого... Я ему посоветовал не позорить пожилого человека и самому не позориться. Это как "Заслон". Есть такая картина у Коржева, на которой стоят фашисты, а впереди — женщины, старики и дети. Так же, как сейчас Путин поступает. Это тот же "Заслон", когда впереди себя толкают заслуженного ветерана.

Самое главное, что большинство из этих респондентов ко мне лично хорошо относятся. Это как "у каждого антисемита есть любимый еврей".



Как Вы думаете, не является ли наш Майдан отзвуком традиций Запорожской Сечи, традиций выборности, традиций свободных людей? Всё-таки Украина всегда была страной вольных людей со своими демократическими ценностями.

Тут, конечно, не надо идеализировать... Но то, что ген свободы у нас больше — это, конечно, бесспорно. То, чем занимались казаки, не всегда так идеалистически выглядело: и грабили, и в рабство продавали и т.д. Было всё... Не зря ведь в Крыму не селились на расстоянии ближе, чем 10 км к морю. Приезжали казацкие "Чайки" и забирали людей с тем, чтобы потом продавать в рабство.
Говорить о том, что вдруг появилась какая-то плохая Россия, которая нам всё плохое принесла — неправильно. Тогда надо говорить о том, что Россию завоевали монголы, и пришла азиатщина и т.д. Давайте отвечать за самих себя. К сожалению, у России есть функция "жандарма Европы".

Если говорить о нас, то я вспомнил бы о том, что Киев был городом Магдебургского Права. Я бы вспомнил, что здесь было Великое Княжество Литовское, что это был европейский город, что здесь были приняты Хартии.
Хотя с Киевом странная ситуация — присутствует какая-то традиция саморазрушения, в том числе архитектурного.

Возвращаясь к свободе тех людей, которых мы увидели на Майдане,  и частью которых мы являемся, к той красоте человеческого духа, красоте человеческих отношений — значит, этот ген свободы в народе был,  есть и с этим сделать уже ничего нельзя!..



Вы всегда говорите о том, что Вы — атеист, но в своих работах всё равно обращаетесь к религиозной тематике — те же "Семь дней".

Это всё-таки не религиозная тематика. Вера и религиозность — разные понятия. У меня отсутствует религиозное чувство. Мировоззренчески для меня очень важно не изображать бога как менялу в лавке. Я бы не только молитвой человека ценил.

Может, это "родом из СССР"? Это нас зацепило, потому что мы рождены в то время  и это было запретной темой?

Я бы не был так категоричен. Мой папа говорил: "Нельзя идти спиной вперёд".
Я увлекался французской революцией. Меня в армии спас Жорж Дантон. Когда нас в армии начали на разговоры вызывать (для вербовки в КГБ), то моё упоминание цитаты Дантона "Нельзя унести Отечество на подошвах своих башмаков" сыграло с ними какую-то  роковую шутку. Они не знали, что со мной делать.

Поэтому к атеизму тоже нельзя так категорично относиться. Как говорил Вольтер: "Я с богом раскланиваюсь, но не здороваюсь". Как сказал нам один преподаватель в Иерусалимском университете : "Всевышний создал человека, чтобы было с кем поговорить". В иудаизме — это так...

Для меня религия  это: "звёздное небо — над головой, нравственный закон — внутри нас" (по Канту). Этого мне хватает. Мне моего атеизма достаточно, чтобы рисовать на религиозные темы. "Любой библейский текст или Тора — это текст, внутри которого мы живём" (Хаем Сокол).

У физиков очень интересная терминология. Она, на мой взгляд, несколько поэтизирована. Вот, например: бесплатный завтрак, горизонт событий, слабый антропный принцип. Я даже иногда использую их терминологию в названиях своих работ. Физики — единственные, кто слово "бог" используют в качестве инструмента.

Для меня всё это достаточно просто. Существует мнение, что, если ты атеист, то можно делать, что угодно. Как по мне, то ровно наоборот. Мне очень нравится высказывание Герда о том, как бы он хотел, чтобы о нём вспоминали после его смерти. Его ответ был: "Я бы хотел, чтобы мой внук сказал, что его дедушка был порядочным человеком".

Для художника его картины — это некое послание в будущее. Искусство вообще и живопись, в частности, имеет те временные свойства, что делается в настоящее время, посылается  в будущее и остаётся в прошлом. Это самое непосредственное послание в будущее.

А Вы не боитесь, что Ваше послание будет прочитано не так, как Вы хотели бы?

Я не боюсь. Это как раз ещё одно свойство этого дела, потому что оно начинает приобретать смысл, о котором автор даже и не думает. Тот же Леонардо да Винчи, наверное, не обо всём догадывался, о чем сегодня говорят. И это — нормально, потому что происходит эволюция, меняется взгляд, точка зрения. Это всё — нормально.

У Вас много работ. Как Вы с ними расстаётесь?

Когда у меня их было немного, я расставался с ними мучительно. Мне казалось, что я развиваюсь медленно. Пока работ мало, и когда у тебя начинает что-то получаться, как тебе кажется, то расставаться с ними, конечно, трудно. Сейчас я понимаю, что у моих работ должна быть своя судьба. Я её (работу) отпускаю не сразу. Пока она в работе, она ещё моя. А когда она уже закончена, пуповина прерывается, она должна жить своей жизнью.

Есть некоторые работы, которые семья пытается отнять, не всегда, правда, успешно. У меня есть некоторые работы, как например, портрет отца, который я никогда не отдам. Но таких работ очень мало. Я не вижу в таком "собственном" владении смысла. Это только на уровне семейных реликвий, чего-то личного. Для меня жена — мой абсолютный главный судья.
По картине об авторе я сейчас могу сказать многое. По ней всё видно: что ты видишь, как ты видишь, что умеешь.



В Вашей жизни был период "портретной" деятельности. Что он Вам дал?

Да, был такой период в моей жизни. В первую очередь, в этот период я познакомился в Одессе с Ваганом Аганяном. К тому времени у меня уже был опыт уличного портретирования. У истоков уличного портретирования в Киеве стоял москвич Сергей Арто (Артамонов). Он был знаковой фигурой в Москве. Возле него на Арбате назначали свидания. Я его встретил, водил по городу, но смотрю, что всё ему что-то не то... А когда мы с ним пришли на нынешний Майдан, он говорит: " О! Это то, что надо!" Он тут же вынул свою треногу, какой-то плакат, который гласил: "Я нарисую всё человечество за 4 минуты". Цена портрета была 10 рублей, что было большими деньгами на то время. Подошёл какой-то студентик, у которого было всего 9 р. Арто снисходительно согласился его нарисовать за эти деньги. Он нарисовал такую "лажу" за 4 минуты, что мне было стыдно, что я там рядом стоял. За час он нарисовал где-то рублей 80! Безумные на то время деньги. Буквально на следующий день уже всё кипело. Уличное портретирование началось.

У меня на тот момент за спиной было неплохое художественное академическое образование. Подобно Диогену, я искал человека "днём с огнём". Мне казалось, что там, где собиралось больше трёх, будет какое-то дело, и разочаровывался, когда это ни чем не  заканчивалось, как обычно. Всё было хорошо, но меня мучил вопрос, где всё-таки суть?.. И тут я попал в Одессу и встретился с Ваганом.

Передо мной появился лысый монументальный человек в  Горсаду,  весь в амулетах. Какое-то время мы друг к другу присматривались. Перед этим ко мне подбежал какой-то маленький человек и спросил, гений ли я. На мой изумленный ответ, он ответил, что он —  тоже гений... Он сказал, что хотел бы иметь от меня портрет, но у него нет пяти рублей. Я его нарисовал бесплатно. Он свернул трубочкой мой портрет и куда-то исчез. Это был 1987 год.

В Одессе возле львов собирались старцы. Они играли на скрипках, это был Шагал "наяву". Я начал быстро рисовать, послал какого-то мальца на Привоз за цветами, на тот момент я уже что-то нарисовал рублей на пять. Тут появился тот маленький человек, который спрашивал меня про гения. Он взял из рук одного из старцев скрипку и начал играть. Я был в шоке. Это был Саша Кноп. Так началась наша дружба, которая продлилась без малого 20 лет. Он закончил школу Столярского, Одесскую консерваторию, аспирантуру при Одесской консерватории. Он альтист, начинал с Башметом. Саша весь сезон играл на альте Гальяно. Уже тогда этот альт был оценен в 100 000$, но вокруг этого не создавали ажиотаж. Он на этом альте просто так играл в Горсаду. Увидел я этого Кнопа, начал его рисовать. Мои рисунки показали лысому, после чего он подошёл ко мне и сказал: " Ты — мой брат". Это был Ваган. Он оказался гениальным состоявшимся художником, который  оказал на меня огромное влияние. Я надеюсь, что я тоже повлиял на него в какой-то мере.

Ваган показывал мне своё рисование, потом я увидел его живопись. Это армянская икона в супер современном исполнении. Это был человек с такой судьбой, о которой надо писать романы. Самые необыкновенные его истории вдруг оказывались правдой. Это был человек, проживший очень трагическую жизнь. Не люблю сравнений, но по силе, по тому, как человек прожил и сгорел — это Ван-Гоговская история.

Когда Вы рисовали портреты, что было для Вас главное? Ухватить характер или изобразить реальное сходство?

Иногда рука видит дальше, чем глаз человека. Когда ты попадаешь в этот резонанс, тогда это самая интересная история.

Это не было чистым ремеслом. Если это было бы так, я бы этим не занимался. Это была потрясающая школа. Большинство из этих портретов вообще не за деньги уходило. В отличие от художников, которые там потом профессионально стали зарабатывать деньги, мы эту ситуацию создавали, мы ею владели. С этим периодом связана масса смешных случаев.

Мы сидим с Ваганом. Он рисует портрэт (как он говорил). Подходит женщина и спрашивает, как называется стиль, в котором он работает. У нас было правило: за острое, смешное слово — рубль. Я думаю: " Сейчас пару рублей заработаю!" Отвечаю ей: "Ваганизм". Заработал 1рубль. А он на меня смотрит и говорит: "Вообще-то моя фамилия — Ананян".  А я тогда ещё не знал. Вот так мы жили. Это было весело, это было интересно. Такая жизнь продолжалась несколько лет.

Ваган был чистой воды бульварный художник. Для меня это был какой-то этап жизни, от которого я не отказывался, но понимал, что это только этап. Для Вагана это была его среда. Это был такой Франсуа Вийон в Одессе. Он был необыкновенный человек. Там было взаимное влияние. Он говорил: " У нас с тобой Ван Гого-Гогэновский момэнт". На что я говорил: "Интересно — кто есть кто?" По-человечески к Гогену хорошо трудно относиться. Особенно в истории с Ван Гогом! Я думаю, он имел в виду тот Арльевский период, когда они за 60 дней нарисовали картин на 17 млрд. $.

Вы довольно рациональный человек, трезво рассуждаете, но всё равно оставляете какой-то момент, что-то для движения бессознательного, для определённой интуиции.

По поводу рациональности, я не уверен. Если бы я был рациональным, то занимался бы какими-то более предсказуемыми вещами, нежели изобразительное искусство. Я когда что-то делаю, не знаю, что это будет. Замысел есть, иногда он достаточно чёткий, но что будет в итоге, я не знаю. И мне это нравится, поскольку, если б я знал наперёд, что будет, мне это было бы неинтересно. Если картину можно пересказать, рассказать словами, тогда она уже и не нужна.

Вы сказали, что не можете по-человечески хорошо воспринимать Гогена. Для Вас важно человеческое в творчестве? Не мешает это непредвзятому отношению к творчеству кого-либо?

У меня есть обостренное человеческое отношение. Не думаю, что я кому-то должен что-то прощать. Пусть бог прощает. И меня пусть судят, я, может, тоже не всем нравлюсь. При всей моей любви к Йосифу Бродскому, есть у него вещи, которые я совершенно не приемлю. На этот счёт у каждого свой личный допуск: принимаю — не принимаю. Вот, например, случай антисемизма в творчестве я могу простить только Гоголю.  Может, потому что я его очень сильно люблю. Достоевского не люблю.  Думаю, что с ним не зря не здоровались многие из его современников, он всех обмазал грязью. То, что он большой писатель — да, большой. Я его иллюстрировал...  Для меня было важно исторически правдиво всё проиллюстрировать,  для этого я много перелопатил литературы... Дело происходило в Твери. Я нашёл дореволюционные фотографии. Для меня была важна Шаламовская достоверность, документальность особого рода.



Вас радуетесь, когда зритель придает Вашим работам собственное прочтение?

Да, конечно. Автор запустил свою работу, а дальше она уже живёт своей жизнью. Это как вино, после того как его открыли, оно должно вдохнуть воздух, чтобы раскрылся букет. Пикассо говорил: " Гвоздь в стене — смерть картины". Но пока она этот гвоздь обретет, она успеет ещё попутешествовать.  Мне однажды мою работу "Бегемот" привозили из Швейцарии, потому что я забыл её подписать. Потом её увезли обратно. Это было забавно.

Несколько слов о художественном арьергардизме. В Вашей трактовке арьергардизм — это защита тылов отходящих (уходящего). Это получается защита от модернизма?

Сказать, что я не модернист — это было бы слишком самоуверенно. Нет, как раз почти весь 20 век для меня — это один из самых интересных периодов в искусстве. С арьергардом была немного другая история. Началось всё, правда, с того, что в разговоре в шутку начали обсуждать авангард, и что пора становиться арьергардом. А Андрей Мокроусов, человек аналитического ума, придал этому некий базис и сформулировал целый манифест. На самом деле это не некое неформальное движение, как например, импрессионизм, когда все используют какой-то метод в искусстве. Просто были сформулированы какие-то базовые вещи, которые скорее мировоззренческие, а не художественные. Последовательно гуманистическая, антропоцентрическая, фигуративная живопись, что, кстати, стало несколько неактуально. От этих вещей я не отказываюсь, и это была достаточно правильная постановка вопроса. Это не значит, что мы ходим и говорим: "Мы из арьергарда!" Это достаточно условная вещь, но исторически, я думаю, это было правильно, как ответ на постмодернистские практики. Арьергард — это значит, что мы защищали тыл. Есть некоторые базовые позиции, сфера деятельности, которая никуда не уходит: живопись, скульптура, графика...

Произошла некоторая потеря оценочной целостности. Был такой Витя Соловьёв из Москвы — человек очень умный и злой. Он — искусствовед. К нему пришёл один человек и начал показывать свои работы и рассказывать о буддизме. Витя послушал его и говорит: "Я в буддизме не понимаю, но художник вы – никакой". Если я не могу оценить работу: плохая она или хорошая, то какой-то смысл в искусстве утерян. Как бы ты ни рисовал, я вижу — плохо это или хорошо.

А если речь идёт о какой-то акции? Как это было, например, с писсуаром Дюшана. Это плохо или хорошо?

Если это писсуар за 1$ в качестве акции — это хорошо, а пойти накупить ещё 8 этих писсуаров и продать по миллиону каждый — это плохо. Когда-то у Назема Хикмета спросили, чем отличается реализм от натурализма. Он сказал, что если мы рисуем землекопа,  и он голый до пояса сверху — это реализм, а если он голый до пояса снизу, то это — натурализм.
Вот и с Дюшаном, когда писсуар — если вовремя и как пощёчина обществу, то это хорошо. Деньги не должны здесь быть самоцелью! Я это не воспринимаю, когда это пускается на поток. Деньги бывают очень полезной вещью, если их правильно употреблять. Но это не самоцель.



Торгово-коммерческие отношения накладывают на творческие вещи какие-то свои отпечатки?

Они не только накладывают, они хотят диктовать свои условия. А самое неприятное — это когда получается, что за деньги раскручивается что-то, что вовсе не является искусством.

А ещё неприятно, что на Западе художники, которые заключают контракты с крупными галереями, вынужденно сидят и лудят. Потому что галереей выставляется условие, что в этом сезоне продаются работы на определённую тему. Если есть спрос, на какую-то конкретную тему, то галерея принуждает художника на эту тему писать. Вот как Гриша Брускин, который нарисовал этот свой "Фундаментальный лексикон". Одну часть он подарил Милану Форману, а вторую продал за 400 тыс. $. Потом, подписав договор с крупной галереей, он вынужден заниматься этим "Фундаментальным лексиконом" практически всю свою биографию, т.е. он дописывает свою тему...

Сколько времени у Вас обычно уходит на работу? Мы так подсчитали, что "7 дней" Вы писали 4-5 лет.

Как говорил Матисс: "Пять минут и вся жизнь".

Началась история в 1994 году, когда я был в Германии, где купил книжечку "Иудаизм в искусстве". Там я увидел картинки, которые меня потрясли. Это было сотворение мира. Лет пять я не знал, что с увиденным делать. Идея возникла, но как её реализовать, я не знал. А потом в моей жизни произошли некоторые события, тревожные, скажем так. Я сделал семь листиков в семь рядов. Итого получилось 49 работ. Сразу я это представлял в виде витражей. А потом решил сделать живописные работы. Заняло это около девяти месяцев, отделял свет от тьмы (своего рода это о вере).
А другую мою работу, триптих, посвященный Сашке Кнопу, я сделал за три дня. Я был в Судаке и услышал игру на скрипке. Играл сухонький человек. Я ему дал денежку. К этому времени Саши уже не было в живых. Но сразу всё вспомнилось, как мы с Ваганом в последний раз его видели. Нас не хотели пускать в палату к Саше. У меня тогда была визитка, которую мне сделали друзья-художники.
МАТВЕЙ ВАЙСБЕРГ — ГУМАНИСТ И ПРОСВЕТИТЕЛЬ
О художнике там даже не упоминалось. Эта визитка возымела волшебное воздействие на врача. Нас с Ваганом пустили на свидание с Кнопом. Потом его не стало и за три дня в Судаке родился этот триптих.

 

 

комментарии
ТОП Интервью
11/03

Разговоры в мастерских: живописец Александра Бахина.  Интервьюэр: искусствовед Дана Пинчевская    О семье  Вы — потомственный художник, к тому же Ваша мама была одной ...

17/09

Митці Микола та Марина Соколови.  Інтервюер: Дана Пінчевська   Д. П.: Вітаю вас з майстерні відомих київських митців, — художника Миколи Соколова та його дружини, Марини.  М. ...

Календарь
ФОРМА ОБРАТНОЙ СВЯЗИ
Проверочный код *
Восстановить пароль
Для восстановления пароля введите адрес электронной почты, указанный Вами при регистрации. Вам будет отправлено письмо с дальнейшими рекомендациями.
Если у Вас возникли вопросы, свяжитесь с нами по телефону: 044-331-51-21
Авторизация
Регистрация
* Обязательно для регистрации на ресурсе
** Обязательно для выставления лотов
Пароль должен иметь длину не менее шести знаков; содержать комбинацию как минимум из трех указанных ниже знаков: прописные буквы, строчные буквы, цифры, знаки препинания; не должен содержать имени пользователя или экранного имени.
Проверочный код
правила ресурса *
условия аукциона **